April 5th, 2015

Завещание

Завещание

В нашем городе каждый школьник мечтает стать космонавтом. Космонавты не пьют и не курят. У них великолепный вестибулярный аппарат, как будто созданный для безвоздушного пространства. Школьники знают, чтобы стать космонавтом – надо тренироваться и быть устойчивым к чужим порокам. Пороки – всегда чужие, бесовские дела.
С детства приучая себя к здоровому образу жизни, не следует сдаваться даже тогда, когда станешь взрослым. Сопротивляйся, если вдруг потянет портить организм вредными привычками. Слушай не врагов, а свое внутреннее ухо! Трудись в поте лица. Так детям в школе говорят учителя. Город у нас маленький, школа – всего одна, зато какая. Директор школы, заботясь о воспитании подрастающего поколения, лично проводит уроки, посвященные здоровому образу жизни. Ученики внимают директору с интересом. Они мечтают о полетах в космос. Так, во всяком случае, пишут в отчетах школьные учителя, а написав, отправляют их наверх – не в космос, но туда, где их никто никогда не прочтет.
Наш дом – не самый лучший дом в городе. Если честно, то так себе дом. Если ты не знаешь, что внутри этого дома живешь ты сам, что в нем – твоя комната, в которой на письменном столе горит настольная лампа, то, глядя на дом снаружи, убегаешь мысленно без оглядки. Осенью в нашем городе бесцветные листья липнут к ногам, а в умах горожан теряется и гибнет космическая стрела. Осенью горожане тихо маринуют огурцы и сушат мокрые грибы, пока те не превратятся в съедобные черные камушки. Как говорил мой сосед, Иван Иванович, «тыкаем по заведенному».
Может быть Иван Иванович в детстве тоже мечтал стать космонавтом, я у него не спрашивал, однако стал он обыкновенным Иваном Ивановичем, пенсионером и вдовцом. Овдовев, Иван Иванович нашел в городской библиотеке собрание сочинений Сталина, вырвал из первого тома отретушированный портрет вождя (и учителя всех советских народов) и принес домой. Так в квартире у Ивана Ивановича поселился Иосиф Сталин.
Пенсионер и вдовец обращался к своему «сожителю» по-свойски, но уважительно.
– Иосиф – человек с нужной буквы, – говорил Иван Иванович, глядя на меня сурово.
Я не спорил.
Всякий раз, когда наступала осень, я заходил к Ивану Ивановичу: приносил ему гостинцы – яблоки, банку варенья, черную редьку. Подарки эти были от моей тетки, проживавшей в пригороде и дружившей в молодости с женой пенсионера.
Портрет Сталина Иван Иванович поставил рядом с портретом покойной жены, подперев Иосифа Виссарионовича хрустальной стопкой. Принимая без особой радости дары моей тетки, Иван Иванович приглашал меня «выпить по рюмке за Иосифа и покойницу» (именно в такой последовательности). Отказаться было нельзя: заведенный однажды ритуал руководил нашим сюжетом. Выпив, Иван Иванович, становился слезлив. Он жалел Сталина:
– Говорю с ним, говорю, а кто я? А кто он? Разница!
– Он не против. Человек же… с нужной буквы, – обычно утешал я.
Я страдал физически. Согласно нашему с Иваном Ивановичем однообразному сюжету, в моем желудке всякий раз метался, напуганный скверной водкой, съеденный – еще у тетки – пирог с капустой. Он тоже – неизбывный участник осеннего ритуала. К моему приходу тетка всегда готовила пирог с капустой. Так как я всегда опаздывал, пирог всегда доставался мне холодным. Зато водка у Ивана Ивановича, которую он хранил не в холодильнике, а за креслом, всегда была теплой.
– Вот ему-то смешно, он-то над нами смеется… – улавливая мою иронию, сердился Иван Иванович.
Навещая пенсионера, я старался не смотреть на отретушированный портрет вождя и учителя советских народов. Слишком диким казалось мне соседство двух лиц – хитрой, но улыбчивой старушки, покойной жены Ивана Ивановича, и отретушированного лица Сталина, человека с нужной буквы.
Однажды осенью Иван Иванович заболел. Я, как обычно, пришел к нему с гостинцами, собранными моей космической (в христианском смысле) теткой. Дверь в квартиру пенсионера была не заперта.
Пенсионер лежал на продавленном диване, накрытый верблюжьим одеялом. К дивану был придвинут стул – декорация скромной беды, на котором белела тарелка. В тарелке лежали ложка и градусник. Видимо, старика недавно посетил участковый врач. Нос Ивана Ивановича заострился.
– Пришел, видишь, конец, – сказал пенсионер.
Я поставил пакет с неизменными яблоками, вареньем и черной редькой на стол, а сам подумал, что мой конец, наверное, будет не лучше. Слов, способных ободрить старика, я не находил. Так и стоял, молча разглядывая сквозь мутное окно стариковской квартиры шевеление ярких осенних деревьев. Наконец, скупые слова (какие были), выпрыгнув, растянулись в тишине.
– Что я могу для вас сделать? – спросил я Ивана Ивановича.
Как будто я что-то мог! Я старался не выдать своего участия. Прилипнув к откровению смерти, участие кипятилось во мне. Увы, оно не было адресовано неподвижному старику – под верблюжьим одеялом уплывающему в невесомые миры. Мой безучастный вопрос встревожил пенсионера. Он попросил:
– Возьми Иосифа, обратно его… клеем… туда…
В словах Ивана Ивановича я услышал настоящую ревность. Я догадался, что старик не хочет, чтобы кто-то еще, выпив теплой водки или не выпив, разговаривал с тем, кто стал ему так близок, с его Иосифом. Я понял, о чем просил меня пенсионер. Пообещав, что верну портрет в первый том, открывающий собрание нешуточных докладов и статей вождя и учителя всех советских народов, я отодвинул стопку, взял портрет и, положив отретушированное лицо Сталина в карман куртки, почти крикнул:
– Будет сделано, Иван Иванович. Не волнуйтесь.
Иван Иванович ничего мне не ответил.
Я шел по знакомому городу и жалел, что этот город не бесконечен. Я знаю его границы, и всё, что в них – школу, школьный сквер, больницу на улице Клары Цеткин, дальше – пятиэтажные одинаковые дома, за ними – парк Победы и здание городской администрации. Дальше – снова дома, двухэтажные, желтые, с крошечными балконами, на которых жители хранят пустые трехлитровые банки и старые кастрюли. На одном из балконов белел холодильник, тоже старый. Я, подчиняясь космическому воображению, окунулся в его примитивное нутро, изъеденное ржавчиной.
За желтыми домами город пропадал, теряясь в домах деревянных и одноэтажных. В яблоневых садах. Словно не желая совпадать с миром живых, за яблоневыми садами он заканчивался кладбищем.
У деревянного дома, скрытого за высоким забором, я остановился. В этом доме живет мой приятель Расходов. Живой человек сейчас был мне необходим.
Я позвонил, и крыльцо заволновалось, заскрипело. Я услышал голос Расходова:
– Какие люди!
Похоже, Расходов искренне мне обрадовался. Ведя меня в дом, он на секунду остановился и с гордостью посмотрел на большую яблоню, усыпанную красными осенними яблоками.
– Люблю ее, старушку. Особенно люблю, – сказал Расходов и хлопнул меня по плечу.
– Есть за что, – поддержал я любовь Расходова.
Мы вошли в дом. Жены Расходова дома не было, она на три дня уехала к матери в деревню.
– Обстоятельства – за нас, –прокомментировал мой приятель отсутствие жены и поставил на стол холодную бутылку.
Вслед за бутылкой на столе появились соленые огурцы, картошка с грибами и лук, нарезанный тонкими кольцами. Я удивился тонким луковым кольцам:
– Ты как будто знал, что я к тебе нагряну.
– Будь готов! Всегда готов! В загашнике есть ливерная – космическая колбаса, летаешь после нее… как метеор, – шутил Расходов, глядя на меня вопросительно.
Он хоть и рад мне, но знает, что я просто так к нему не приду. И я рассказал ему про Ивана Ивановича и про завещанное мне дело:
– Надо, видишь ли, вернуть друга Иван Ивановича в библиотеку. Я обещал. Старик очень хотел, чтобы его Иосифа Виссарионовича приклеили туда, откуда он его однажды извлек. Почему именно Сталина он принес домой, я никак не могу понять. Ну, например, мог бы Гагарина принести, почему не его? Лицо у космонавта приятней, он молодой, улыбается. С ним тоже, если уж так охота с покойниками беседовать, поговорить можно.
Расходов, уже было снова потянувшийся к бутылке, вдруг остановился и посмотрел на меня внимательно. Мне стало неловко, но я выдержал его взгляд. В тишине, в которой я уловил предчувствие новой беды, мой приятель изрек:
– Гагарин – не вождь.
– Точка, – сказал я, думая, что раз и навсегда превратил слова Расходова в шутку.
– Точка, – тихо сказал Расходов и налил себе и мне по полной.
– За Ивана Ивановича, сына своего отечества, – сообщил кому-то Расходов и тут же выпил.
Не закусывая, он потребовал:
– Поставь его сюда.
– Да ну его.
– Поставь, я сказал, – потребовал Расходов и добавил:
– Ты у меня в гостях, существуй по законам… гостеприимства.
Я вынул из кармана куртки фотографию Сталина. Поставил ее на стол, прислонив к бутылке.
– Да, – глядя на фотографию, жалобно восхитился Расходов:
– У меня дед – герой гражданской, в лагере сгнил за участие в троцкистском заговоре. Бабка, ей тридцати пяти еще не было, из женщины превратилась в седого борца с системной реальностью. Забыли напрочь деда. Нет его в памяти. Он, значит, пыль от его сапог.
Говоря это, Расходов показал на фотографию вождя вилкой.
Зря я рассказал про завещание Ивана Ивановича. Решив побыть дураком (чего не сделаешь ради приятеля, с которым мы еще в школе мечтали об одном и том же – уехать из этого города), я спросил:
– А как ты думаешь, мог бы Иван Иванович стать космонавтом, а?
– В этом городе – все космонавты, – заметил Расходов.
Снова потянувшись к бутылке, он попросил:
– Убери.
Я убрал отретушированное лицо Сталина в карман куртки.
В яблонях шумел осенний ветер. Я вспомнил, надо же, какая у меня антиалкогольная память: сегодня утром радио предупреждало – к вечеру ожидаются сильные порывы ветра, дождь. Где же дождь? А вот он.
Первая капля стукнулась о стекло – поползла, за ней другая…
Расходов – он тоже прислушивался к природе – сказал:
–У меня к тебе – предложение. Забудь о просьбе пенсионера, порви портрет и выбрось. Так лучше будет. Или дай мне, я сам порву, ты, извини, малодушный. Я же слышу, как ты думаешь: «Это всего лишь бумага. Надо живых бояться, а не мертвых».
Он был прав: приблизительно так я и думал. Я не успел ничего ответить. Мой приятель исчез. В доме его не было.
Пошатываясь, я вышел на крыльцо. Сначала, в сумраке осеннего вечера, я увидел, как сопротивляется ветру старая яблоня, потом я увидел Расходова, смотрящего на это сопротивление. Я не видел его лица, но понял: беда, раскрошив жизнь Ивана Ивановича, потянулась за нами. Она пришла, она здесь. Не умея долго быть несчастным, я вернулся в дом.
Расходов долго не возвращался. Я даже поверил, что он, держа в руках красное яблоко, исчез в космической невесомости. Как исчез остроносый Иван Иванович, накрытый верблюжьим одеялом.
Но Расходов, держа в руках красное яблоко, вернулся. Он пел:
– Врагу не сдается наш гордый "Варяг"…

"Чаша жизни" в отделе газет

Вчера работала в Химках. Среди прочего, надо было пересмотреть один номер "Новой вечерней газеты" (издавалась во Владивостоке) за 1923 год, в котором напечатан рассказ Булгакова "Чаша жизни". А все потому, что я сунула как-то раз нос в "Булгаковскую энциклопедию", есть такая книжка, а там, в статье про "Чашу жизни", написано, что номер с булгаковским рассказом вышел 27 февраля, в нашем описании источника -- 26 февраля. Но -- не верь и себе тоже, это полезно. Перепроверила: таки да, 26 февраля вышел номер.