May 14th, 2015

Штат Невада

Штат Невада

Редактор Бубкин задержался в редакции. На десять часов вечера у него была назначена встреча с писателем Крикуновым.

Прозвище у писателя было странное – Выпь Неземная. Его так звали во всех редакциях, куда Крикунов носил свои поэмы в стихах. И не только поэмы. Еще он носил свои, как он сам их определял, непутевые рассказы – о раскисших буднях неприкаянных художников, о веселых и страшных попойках красавиц-продавщиц и матерящихся забулдыг неопределенной профессии. В каждом тексте Крикунова непременно кто-то кричал «подобно птице на болоте». И крик этот всякий раз напоминал какому-нибудь персонажу «что-то тревожное и большое» и заставлял грустить «о своем». Одним словом, Крикунов был плохим писателем, стихи его не печатали, над прозой смеялись, но в дружбе не отказывали. Он, как верно заметил ответственный секретарь «Правды Севера», покойный ныне Сергей Чумырло, привык быть отвергнутым и тем жил.

В ожидании Крикунова редактор Бубкин мечтал и пил виски. Он позволил себе немного расслабиться. Сегодня пятница: газета, которую он возглавлял, сверстана и ушла в типографию. Дома у него все спали, привыкнув, что Бубкин по пятницам отдыхает на работе. До субботы, как правило. Жены у Бубкина не было, он давно развелся (жена нашла себе нового мужа – в Германии): были дочь, зять – безработный художник и двое внуков. На столе у редактора стояли фотографии внуков, а над столом, над портретами Чехова и Артура Миллера, висел рисунок внучки.
На рисунке синело небо и, скосив кокетливо глаза, паслась разноцветная корова. Над коровой раскидистыми печатными буквами было выведено: «Дедушка, не унывай!»

Бубкин мечтал: обозреватель отдела «Общество» Наташа Переходова скоро вернется из командировки, привезет не текст, а «полкило г…на». А Бубкин, что делать, уже соскучился по красному платью Переходовой и ее спортивным ногам. И ведь не скроешь от нее ничего, захватила и пленила отзывчивостью – неприхотливостью к любовным декорациям, теперь пользуется. Ее об одном просишь написать, а она… свинячью петрушку на полосу тащит. Выгнать ее надо, а как? Жизнь пока такова – лучше переписать. «Еще месяц потерплю, а потом сниму ее колонку к чертовой матери», – сказал сам себе Бубкин, но окончательного решения не принял…

В дверь кабинета редактора постучали.

Дверь тут же открылась: Выпь Неземная, слегка покачиваясь, низко поклонился редактору Бубкину.

– Привет, Крикунов. Проходи, не делай нам сквозняков, – сказал, улыбаясь, редактор.
– Э-э-э… приветствую тебя, старый Бубкин. Я пришел не один, у меня в рюкзаке – винный напиток «Бахус». Был. И рассказ. Он-то, зря ты мечтаешь, никуда не делся. Но это потом, сначала дай я тебя обниму по-русски, без тайных мыслей.
Редактор Бубкин и писатель Крикунов с чувством обнялись. Крикунов, человек пышнотелый, едва поместился в кресле у окна. Сев в кресло, он принял из рук Бубкина стакан с виски. Поставив стакан на стол, Выпь Неземная вдруг заерзал в кресле. Наконец, ощупав -- мысленно и не только -- самого себя, он встал, чтобы достать из заднего кармана брюк мятую пачку «Явы».
– Не суетись, кури мои, – сказал Бубкин.
– У нас и свои имеются, так что… выпьем за встречу, и я тебе расскажу про шиньон Александры, ты ее не знаешь – из продмага в Неваляеве. У нее, видишь ли, был шиньон, своих волос так… чуть-чуть. Зато со всем остальным – Бог дал, что там говорить. Я у нее, когда с художником Нечаевым на этюды ездил, столовался, туда-сюда. Безобидно всё у нас было. Даже сейчас не верится, что в Неваляеве, в глуши русской темной, такие светлые бабенки имеются…
– Выпей сначала, потом доскажешь, – посоветовал редактор.
Крикунов выпил. Причмокнул, глядя на пустой стакан. И вдруг захохотал.
– Успокойся, друг. Наливаю еще, закусить только нечем, извини, все запасы редакционные подъели. Пятница сегодня. Верстка, – сказал Бубкин.
Крикунов опустил руку в свой рюкзак. С трудом вытянув из него сникшую лепешку, он положил ее на стол.
– Живем! – крикнул редактор и отщипнул от лепешки немного:
– Рассказывай дальше.
– Хорошая женщина, эта Александра. Душевная. Поила, кормила, туда-сюда, денег не брала, еще пятьсот рублей подкинула, когда у Нечаева трубы горели. И тут такое, понимаешь, несчастье: не хватило Нечаеву пятисот рублей. Трубы сильно у него занялись. Он меня подначивать стал: говорит, у Александры в шиньоне – деньги, николаевские золотые, три штуки, он, мол, сам не видел, но осязал при удобном случае. А случай, значит, был. Но я не в претензии. Александра – женщина свободная, спасибо и на этом. А Нечаев меня, сукин сын, подначивает: ты, говорит, при своем удобном случае как-то сорви с нее эту, говорит, нашлепку, потом всё на страсть спишется. У баб – мозги типовые. Ага. Просчитался Нечаев, да и я, паскуда такая, получается, хорошей женщине лето испортил.

– Подожди. Давай по следующей, – предложил Бубкин.
Выпили ещё. Выпь Неземная загрустил. Полминуты курил и молча разглядывал портрет Артура Миллера.
– Уважаю его, – сказал он, выйдя из молчания.
– Тут мы с тобой сходимся… и расходимся, – туманно пошутил Бубкин.
– Короче. Я, старый кретин, туда-сюда с Александрой, хорошо начал, а потом – друга в беде не оставишь же, правда? – хвать её за шиньон и тяну. А она как завизжит. Чувствую, не страсть это, а нечто иное, вполне закономерное. Ах ты, говорит, такой-сякой, сиамский ты, говорит, близнец этого козла Нечаева. Я, само собой, брови домиком. Удивляюсь. А что мне? С моста, что ли, прыгать? Так я же в кровати, шутка ли… отдыхаю. А она одной рукой за затылок держится, шиньон прижимает, а другой, значит, мне по морде. Да так, что у меня во лбу затрещало. Пошел, говорит, вон из моего дома. И, чтобы больнее было, крикнула напоследок: «Нету там ничего. Я бабе Вале николаевские отнесла, догадалась, куда вас тянет! Это мне дед на счастье подарил. У карлицы заговорил. На вечную страсть». И – лицом в подушку. А штука эта, шиньон, в руке у нее. Крепко держит. Привычка, что ли.
– Жуткая пьеса. Надо выпить еще, я наливаю, – предупредил Бубкин.
Выпили. Редактор Бубкин посмотрел на часы и сказал:
– Мне, старик, через полчаса домой надо. У меня внучка болеет. Седьмой день уже. Грипп. Я дочери обещал, что субботнюю вахту приму. Она завтра с мужем к друзьям уезжает, ранним утром. Там – деловой вопрос. Будет у друзей какой-то немец богатенький: может, клюнет на полотна зятя моего, а может, и нет. Скорее всего… не клюнет, но любовь, как говорится, зла. А семейная жизнь, тем более.

Насчет внучки, заболевшей гриппом, Бубкин не врал. А про отъезд дочери и про богатого немца – потенциального покупателя картин зятя – выдумал, не моргнув глазом. Ему стало тоскливо, захотелось остаться одному.
– Понял, старый Бубкин, я всё понял. Мне, так или иначе, тоже идти надо, – сказал Крикунов.
– Ты что-то про рассказ говорил? Небось, про ваши с Нечаевым похождения? Только со слезой неземной, да? Не возьму. У меня газета – не литературный журнал. Неси в другое место, а лучше, сам знаешь, твори в стол. Потомки тебя оценят, – пообещал Бубкин, снова разливая виски по опустевшим стаканам.
Крикунов, похоже, его не слушал. Глядя на портрет Артура Миллера, он разминал пальцами рыжий окурок.
– А рассказ называется – «Штат Невада». Он меня сам нашел: ну, сюжет. Вымысла в нем – ноль. Такого рассказа я ещё не писал. Герои – двое: драматург и актриса. Ну, у них туда-сюда и ещё любовь в придачу. И он, женатый человек, уезжает из Нью-Йорка в Неваду на два месяца, чтобы беспрепятственно развестись с женой. Такие у них там разные законы – в Штатах: в одном сложно развестись, а если в другом поживешь – просто. Страдает, конечно, драматург: двоих детей в браке нажил… а тут, перемены, туда-сюда.

– Биографию Артура Миллера пересказываешь, так? – спросил Бубкин.
– Сам удивляюсь, как я в этом погряз. Исключительно озадачен: зачем он тянулся к ней? Я…
– Ты Мэрилин Монро видел? Кино там, фотографии. Всё понятно, – перебил Крикунова редактор: – Пропал драматург. Почти как заяц. Смертельный номер, пронеси Господи, чувственное рабство.
– Не факт. Красивых баб – и ты в своей жизни, быть может, встречал. А чтобы так, как он, в обморок упасть в телефонной будке – только от звука её голоса, это для нормального мужика нонсенс в чистом виде. Живет он без нее в невадской глуши – на весь аул одна телефонная будка – актриса ему звонит, и хозяин мотеля везет его срочным делом к телефонной будке. На грузовике. Она говорит что-то о своих проблемах, а он представил, что она может и руки на себя наложить, и… отключился.
– Я пережил в ту ночь ощущение, как будто во мне от рождения жило и развивалось ее существо, – вспомнил слова драматурга Миллера редактор Бубкин. – Красиво до рвоты, примитивно и маловероятно. Ему показалось, думаю. Впоследствии. В старости тянет на пафос. Сел старик Миллер писать о своей жизни и понял…
– Именно. Он понял, а когда – не наше дело, – назидательно, но как-то робко сказал Крикунов.
Он тихо достал из рюкзака синюю папку.
– Знаю, что не возьмешь, но оставлю. Для очистки совести. Не твоей, не бойся, своей. Как другу, почитаешь в промежутке. Пойду я, забегу как-нибудь, если Нечаев меня не увезет к своей первой любви. Говорит, у него на Валдае живет первая любовь. Ничего, говорит, романтичная и застенчивая, туда-сюда. Свой дом и корову держит. Две…
– Что – две?
– Коровы, кажется, две. И гуси еще домашние. Бывай, старый Бубкин. Не хворай. В любом случае, забегу к тебе перед отъездом.
– Забегай, всегда рад, – попрощался с писателем редактор.

Выпь Неземная, уходя, снова поклонился. Только не редактору, так как стоял к нему спиной, а опустевшей редакции. Дверь закрылась, но не плотно. Между косяком и дверью писатель зачем-то вставил недоеденную лепёшку.
Бубкин тряхнул синюю папку. Из нее легко вышел новый рассказ Крикунова. Редактор посмотрел на название. Рассказ назывался «Трагедия в селе Неваляеве». Подзаголовок у рассказа тоже имелся – «Писатель и Александра».
– Уточнил еще, туда-сюда, – передразнил Крикунова Бубкин.

Он налил себе виски. В глазах защипало. Остатки окурка, раскрошенного Крикуновым, Бубкин ладонью смел на пол. Он подошел к окну, открыл форточку и посмотрел на свое отражение в окне. Наедине с собой он пил собственный, знакомый ему яд: редактор показал отражению язык.
– Пора по домам, – решил Бубкин.