June 13th, 2015

Горностай

Горностай

– О, – сказала Любовь Петровна, – женщина родила в шестьдесят пять лет.
– Где? – поинтересовалась Анна Сергеевна.
– В Германии. Тройню. Учительница английского языка.
– Покажи, – попросила Анна Сергеевна.
– Смотри, – сказала Любовь Петровна, повернув компьютерный монитор так, чтобы Анна Сергеевна смогла рассмотреть фотографию немки-учительницы.
Та посмотрела на фотографию и задумалась:
– Лоб широкий, лицо интеллигентное, не понимаю… зачем?
– В секте какой-нибудь ей мозги распушили. Давай, сказали, рожай, мол, так богу надо, – предположила Любовь Петровна.
– У них там уровень жизни слишком комфортный, видимо от райских условий бесятся, – заметила Анна Сергеевна.
– Ты смотри, – удивилась Любовь Петровна, – здесь написано, что у нее уже – шесть детей, и мужа нет. Ну вот куда еще троих-то? Солить, что ли?
– У меня сегодня – щавелевый супчик, – сказала, до этого молчавшая, седая Варвара Константиновна.
– С яйцом, конечно? – вежливо поинтересовалась Любовь Петровна.
Анна Сергеевна достала из сумки пудреницу. Пройдясь по лицу широкой кисточкой, сообщила (будто сама себе):
– Уйду сегодня на полчаса раньше: мне подруга с дачи картину привезет. У нее муж умер на позапрошлой неделе. Художник. Она дачу продает… позвонила позавчера, предложила взять картину на память. Я их семью давно знаю. Она – чудесная женщина, он, по-моему, ходок, каких мало. Был. Прожили много лет: душа, можно сказать, в душу.
– Что, пейзаж с озером? – спросила, вздохнув, Любовь Петровна.
– Не знаю, из запасников – на чердаке стояла. Подруга говорит, называется «Горностай». Сюжет на этот раз не имеет значения, у покойного художника заказчики были – по всему миру. Его картины даже в Америке есть, в частных собраниях.
– Горностай – это почти хорек, – заметила седая Варвара Константиновна.
Анна Сергеевна, оставив реплику Варвары Константиновны без ответа, попрощалась:
– Чао, коллеги.
Как только дверь за Анной Сергеевной закрылась, Любовь Петровна возмутилась тихо:
– У меня, между прочим, сегодня зять из командировки вернулся, а у дочки – рука сломана, а я сижу, от звонка и до звонка. Нас к дисциплине приучили, к ответственности перед коллективом…
– Скоро, Любок, и нам собираться, – сказала Варвара Константиновна, пряча в широкую сумку пакет с термосом.

***
Анна Сергеевна купила у метро букет сирени, для украшения стола. Она планировала угостить подругу ликером, грушевым пирогом и мороженым с клюквой. В вагоне метро она мысленно занималась сервировкой стола: скатерть бледно-зеленую надо постелить, достать немецкий фаянс, привезенный в прошлом году из Германии. И рюмки, те самые, цветного стекла. Их Анне Сергеевне подарил ее несостоявшийся четвертый муж: он очень хотел уюта и, как он говорил, теплого гнезда. Анна Сергеевна не разделяла его скромных желаний: она, после нечаянной гибели – в горах – третьего мужа (сердечный приступ, лыжи снять не успел), привыкла заботиться только о себе.
У несостоявшегося четвертого мужа, психотерапевта по профессии, была одна странная привычка. Анна Сергеевна называла ее сезонной, так как привычка эта обнаруживала себя только весной. Ночью, когда психотерапевту не спалось, а не спалось ему часто, он выходил на балкон и, прислушиваясь к ночной жизни, ждал. Едва заслышав, как в кустах переговариваются ревнивые коты, он отвечал им, подражая кошачьим эмоциям:
–Я-у-у… Я-я-я-у… я…
Анна Сергеевна, лежа в кровати, нервничала. «Что-то у него с мозгами… такой прилипнет и, того и гляди, плакать начнет», – думала она, готовя почву для неизбежного расставания с психотерапевтом.
И ушел психотерапевт не по-человечески, а со скандалом. Кричал ей в телефонную трубку:
– Пошла к черту, всё это колет, ослепляет, душит…
Нормального мужчину, это Анна Сергеевна поняла, еще учась в институте, найти практически невозможно. Все – с отклонениями. Вот у подруги муж – художник, но ходок. А подруга терпела. Любила, значит. Или – вроде. Никто точно теперь уже не установит. Да и надо ли… Главное в мужчине – талант. А бесталанного… что же: за что любить?

***
Букет сирени Анна Сергеевна окружила элегантной сервировкой: слева – грушевый пирог и сливки к нему. Справа, на подносе, ликер и рюмки. Еще правее – фрукты. Анна Сергеевна посмотрела на часы: подруга вот-вот придет, если верить часам.
Но… прошло десять минут, пятнадцать… вдова художника-ходока все не приходила. И что-то холодное вдруг скользнуло по растерянной душе Анны Сергеевны. Её окружили, впиваясь крепко в реальность, воспоминания. Всего один вечер и одна ночь. Один сюжет.
Она забыла, казалось, про этот сюжет. Он замер, так и не родившись, омертвел давно. Память, подыгрывая чистоплотному разуму, уложила ненужные чувства в свободный коробок. И… будто не было ничего.
Да, жизнь неслась с такой скоростью, что Анна Сергеевна предпочла сойти с дистанции, укутав прошлое в три слоя газет, чтобы не возвращаться к нему никогда. Что же было тогда: лет, может быть пятнадцать, назад? Что же было?
Был обыкновенный вечер. Анна Сергеевна гостила на даче у своей подруги. Ходили по грибы, потом спорили у камина о Пришвине и Замятине, потом смеялись над хрестоматией по истории России, которую выпустило издательство «Моя Русь». Потом художник, муж ее подруги, позвал всех желающих в свою мастерскую: посмотреть на картину, которую он написал на заказ. Гости шумели, поднимаясь по узкой лестнице на второй этаж. Кто-то крикнул:
– Я мук своих – хочу…
«Ни жизни мне не надо, ни гибели», – вспоминала Анна Сергеевна, поднимаясь по лестнице, "Книгу бесед" Петрарки. И пьянела, цепляясь за чью-то руку.
В мастерской сначала было темно. Художник-ходок сказал своей жене:
– Свет…
И жена художника-ходока, борясь с темнотой, раскинула руки. Свет заструился из широкого окна. И картина ожила. На сером фоне лежала женщина: смущенная и неузнанная никем. Прикрыв глаза, она никого не стеснялась.
– Чужая жена, – сказал художник-ходок.
И все замолчали. Литературовед Охлопкин, крякнув от избытка виски, решил открыть заветную тайну.
– Королева, – всхлипнул он, икая. – Мантию ей!
– Можно и мантию, чтобы она не мерзла, – сказал кто-то.
– Предлагаю выпить за живой магнит. Виват, мушки-пушки, творцам! – предложил Охлопкин.
И гости, воспрянув ото сна, потекли вниз по лестнице.
Анна Сергеевна осталась в мастерской. Она понимала, что надо спуститься по лестнице вместе со всеми, но не спустилась. Она смотрела на смущенную женщину и узнавала в ней себя.
– Холодно? – спросил ее художник-ходок.
– Я не женщина, – ответила ему Анна Сергеевна, – я – Вавилон.
– Поправимо, – сказал художник и поцеловал ее в лоб.
– Нет, – отвечала Анна Сергеевна.
– Тогда кто ты, Аня? Кто? – спрашивал ее художник-ходок, веселясь от скуки.
Потом была ночь. Непонятная, чужая, разрушительная. В темноте мастерской. В каком-то откровении, детском и жутком.
– Я подарю тебе единственного горностая. Ты сошьешь из него, если сможешь, свое тепло, – сказал художник-ходок. – Пустишь его на воротничок. Пустишь, Анюта моя?
Анна Сергеевна бежала, не видя света божьего, от своенравной чужой любви.
Ее никто не преследовал. Много лет. Она не чувствовала себя виноватой. Она жила для себя.