August 12th, 2015

Илья

Умер Илья Вайс. Вчера, 11 августа. В ближайший понедельник будет прощание: где, в котором часу -- узнаю сегодня (ближе к 16.00). Место похорон, скорее всего, кладбище в Малаховке. Всё уточняется пока. Спасибо всем "иностранцам", позвонившим и поддержавшим. Связь -- по мобильному телефону.

Илья

Прощание с Ильей будет на Малаховском еврейском кладбище. Время -- пока ориентировочное -- с 11.00 до 13.00. В этом промежутке начнется прощание. Точно будет известно ближе к вечеру. Сообщу.
Как добраться до кладбища:

http://www.spr.ru/map/lyubertsi-i-lyuberetskiy-rayon/malahovskoe-evreyskoe-klad

Илья

Прощание в ближайший понедельник. Начало в 10.30 (справа от входа на кладбище - ритуальный зал).

После "Иностранца"

Прочитала замечательный текст про Илью (автор - И. Лукьянова). Всё ровно так и было, в последние два года существования "Иностранца" -- даже еще цирковей. Изможденные гимнасты болтались под куполом: заканчивать нельзя продолжать. Думаю, надо обязательно написать историю, которая будет называться "После iностранца". Как-то так.
Слова для этой истории остались: в переписке, в записях и стихах, в фотографиях, в памяти, в рисунках, в смешных и неправдоподобных историях, однако бывших. Например, как Илья, по телефону руководя подмосковной полицией, ловил безумца с пистолетом, испугавшего пассажиров ночной электрички. И что потом из этого вышло.
Вайс никуда не выходил из Вайса, он всегда жил в своем ритме. Хвори скручивали его, анамнез получался непосильный, но текст продолжался.
8 августа, во втором часу ночи, он прислал мне стихи -- про себя.

Что гибель внезапна, не верьте:

еще не зайдя за порог,

душа пребывает в предсмертье

и знает заранее срок.



Когда ты сидишь в самолете

и он еще не полетел,

а рядом стесняются тети

вспотевших измученных тел,



и дети капризные хнычут,

и папы бледнеют со лба, --

свою внеземную добычу

уже поджидает судьба.



Я на удивленье спокоен.

Сейчас заблокируют дверь. …

Заделана течь от пробоин,

зализана боль от потерь.



Навек отвязалась таможня, НАВЕЧНО

и зарегистрирован груз.

Наверно, расслабиться можно,

уже ничего не боюсь.



Таращусь я в иллюминатор,

во мне что-то тихо поет,

томлюсь в ожиданьи заката,

как на полосе самолет.



С дурацким вниманьем взираю

на этот тоскливый бетон.

И солнечный день догорает,

и мой телефон отключен.



Тревоги последней воздушной

волненье утихло почти.

А снизу лесок равнодушный –

салатовое ассорти.



Лес кажется сверху укропом

и ненаселенной – земля.

И облачным белым потопом

туман накрывает поля.



Багровые тени пожарищ

от солнца на крылья легли.

Ну что, полетели, товарищ?

Подальше от здешней земли…



И вот уже пятятся трапы,

как кот от шипящей волны…

И стали ничтожными траты,

и стали приходы смешны.



А помнишь, как роща красива?

А чувствуешь холод росы?

Но вот уже точка отрыва

всплывает в конце полосы.



Я чую: осталась мне малость,

я вижу: кончается твердь.

и как предумышленна старость,

так предупредительна смерть.



На миг замерев перед взлетом,

наш боинг врубает форсаж.

Рот нервная сводит зевота,

и мелко дрожит фюзеляж.



И вот – не земля и не небо.

Истёк испытательный срок.

Неважно – ты был или не был,

неважно – что смог, что не смог.



Верхушки шумящего леса,

волнуясь, глядят в высоту,

и запах щемящего лета

не слышен уже на борту.



Как глупо предчувствий бояться:

природа нам время дает.

Кому-то – минут, может, двадцать,
кому-то – и месяц, и год.



По шестидесятому маю,

по белому облаку вверх

я без самолета взлетаю,

уже оторвавшись от всех.