April 14th, 2021

Как без рук

В марте сломался мой Асус-старичок. Три года вместе, буквально не расставаясь. Измотанный всякой речью,  не выдержал мой друг такой круговой нагрузки. Без компьютера — как без рук, чего уж. Новый друг приехал сегодня: красавец (пока),  легкий, не слишком задумчивый. Надеюсь, сберегу его на сколько-то лет...

Сдам второй том булгаковской библиографии в типографию, и будет привычное: два рассказа, записанные не слишком старательно, плюс один, витающий  пока между редактурой второго тома и сюрпризами верстки, помещу здесь, для сдержанной ЖЖ-жизни.

Весной всякий удел, даже самый тревожный, в радость: не кажется он непоправимым. Весне — дорогу, друзьям моим — спасибо за поддержку. 

Прорвемся, не зря мой новый ноутбук ехал из острожного города на реке Туре. В этом городе моя мама родилась: не так задумывалось, но война так распорядилась. 

В сводках наших — войны сегодня нет, но мы подозреваем своих. Упорно, не имея на это никаких оснований, мы не можем смириться с тем, что подлинное — всегда вне системы. Бывает, с уважением к ней, но вне ее... всегда вне. Во всяком случае, на первых и на вторых, каких-то скудных уже, но порах, подсчитанных и якобы опровергнутых, подлинное, учась и памятуя, шурует одиноко. Так и сяк находим себя в речи, обтешемся об нее, дальше глядишь -- уже и наука... помни добро, а зло забывай.

Известный сценарий не по текстам чешет, по биографии идет, веками затверженный. Да, не слишком ладно складывается эта коммуникация: между человеком и обобщенными оппонентами. Навязла она в зубах. Исключить бы из нее то, чего не надо включать в научный разговор: одного в системе задели — десяток в пустое движение приходит...

Чистоту блюсти, мутузя не текст, но автора текста по густым иерархиям, не надо, если автору и рецензентам — ближе к пятидесяти, а то и за...  

Есть такой известный жанр, полемика. К ней прибегают в том случае, если за науку, и правда, радеют. Не могу, как говорится, молчать. А так... без участия подлинного к явлению нечаянному, но осознанно вступившему в долгий замес, имеем мы намеки околоточные, кто какие, каждый — свои, но отмечаем: бахвальство захватывает... итогов не связуем, утягиваясь в пошлейшей диете: кто не с нами, тот против нас.

Наказуемый системой ускользает,  чувствуя неладное. Небрежность пугает тех, кто в системе остается. Своя небрежность давит, но чужая — гнетет: по уху, если что, так она заедет, что, ужом поганым нечаянно становясь, по сноскам постраничным свой синяк не растянешь.

Никак не растянешь. 

Вышел если на ринг, то что в ответ? — Ответ. Внесистемный человек подначивает, напирает: дайте его, этот отпор, не тонко зверствуя по углам, а вполне публично. 

Кому-то тому, кто как-то не так...

Метафизику, как щебечет нам пришлый опыт, надо отстаивать тихо — в слове ее закреплять: разнообразие принимая, общую «симпатическую антипатию» из оборота не выводя, из методологических задач искусство не упуская. Иначе истории литературы,  шире — истории, снова придется оправдываться за инвариантные результаты.  Будьте внимательнее не к сплетням, а к текстам... к слову.  

Признание нас настигает. Шутит зло. 

Мы разойдемся снова, чтобы снова сойтись: в коротком тексте из сборника «Собеседники на пиру» мы точно побываем вместе. Мы повторим этот совместный опыт, сославшись на такую-то страницу, повтор этот с нами останется, будет зачтен как речевое усилие, как выход из немоты в пространство слова.