?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Берингов пролив
m_v_dmitrieva
Берингов пролив

А как попадете в переплет, так к кому первому кидаетесь? К нам, к тем, кто судье всемогущему шнурки завязывать не достоин
У. Фолкнер. "Святилище"




Пахло морем. Во сне я видела море: камни, чайку на длинных ногах и пустой берег, по которому гулял ветер, пронзительный и неощутимый. Сон ничем не пахнет: запахи лишь подразумеваются – слышатся. Такие у меня сны.
Я проснулась, лежала на диване и смотрела туда, где на камнях я видела чайку. Воспоминание – едва живое, вот чем теперь был мой сон.
Я решила, что мне нужно, просто необходимо, увидеть какого-нибудь человека. Чтобы он помог мне вернуться к реальности, созвучной диалогу. Минут пять я примеривала эту роль ко всем своим знакомым: никто на нее не подходил. Все были чем-то заняты: работали, болели и даже умирали. Как-то неловко почем зря оживлять умерших. А живущих – тем более, мне не потянуть такого волшебства. Так наступил очередной день. Тихий, но какой-то непривычный. Как будто отпускной, угрожающе беззаботный. Катись на все четыре стороны… или – катитесь? Наступила суббота.
Я оделась и поговорила сама с собой. Коротко, без идей. Никаких идей у меня не было, я вообще, как выяснилось, безыдейное существо. Не итоговое вовсе. Надо садиться за письменный стол, я даже включила компьютер… надо готовиться к лекции, надо писать очередную главу о похождениях великолепного чужого текста, к которому я примерзла намертво. Компьютер я выключила и метнулась к книжке, просясь в ее реальность, но текст чужого рассказа уходил от меня, отдалялся, не желая со мной совпасть. Думаю, он закрыт от меня потому, что в моих воспоминаниях сейчас ничего нет, только бедный берег… ничего, кроме берега и неощутимого ветра. Нет воспоминаний – зато есть черные буковки, вот они – выступают рядами и живут страницами. Без тебя.
Когда я растеряна сразу и во сне и наяву, я всегда иду гулять. Ходишь по улицам города, а жизнь крутится вокруг тебя, снует, налипает обрывками, и ты вроде снова сам себе приметен, и даже рад: я рада, что брожу по городу одна. В моем одиночестве – со мной гуляют все мои знакомые и друзья, и наши воспоминания о снах мы делим на всех, не сговариваясь и не обсуждая их незамысловатую раскадровку. Мы – смиренные, заранее согласившиеся с нашим небытием, люди. И потому – слишком веселые и пронзительно догадливые, как ночные коты или голодные лисицы. Нас уже не исправишь…
На улице, носящей имя генерала Василия Семеновича Жайдокова, есть забегаловка – то ли пивная, то ли закусочная. В ней всегда много народу: люди приходят сюда якобы за дешевым пивом, на самом деле – они ищут непосредственности и участия, хотя бы временного, в переживаемой ими очередной житейской передряге, растянутой и заодно – слишком короткой. Кто-то руку сломал, от кого-то ушла жена, или наоборот – осталась и ждет: когда же наступит новое тепло – соткется само собой из холодных вечеров. Да, все женщины, похоже, прекрасны.
Я зашла в эту забегаловку, то ли пивную, то ли закусочную, и попросила кофе и бутерброд. Мне принесли теплый кофе и крошечный бутерброд с одесской колбасой, по краям – чуть тронутый вечной засухой. Я села у окна и наблюдала, как мимо забегаловки шли люди… грубый и хриплый голос произнес:
– Она хочет медведя, здорового мужика…
Другой голос, тоже хриплый, но с оттенками юношеской, чуть наигранной, трезвости, продолжил:
– Это ничего. Все женщины хотят побывать в Сибири, смирись. Не это, Федя, главное…
– А что? Я же не он, у меня уже – ф-ф-фы… нет энергии, а тут… целого медведя просят у жизни, злого и преднамеренного. Как быть? – спрашивал грубый и хриплый Федя.
Тишина. Собеседник грубого думает. Потом говорит, решившись:
– Да никак. Не соответствуй. Отвяжется сама…
Грубый и хриплый Федя смеется:
– Я к ней привык… даже кусаться стал… чтобы как-то воплотить себя в желаемом медведе.
– А она? – спрашивает другой голос.
Грубый что-то ест, поэтому отвечает невнятно:
– Ме…нически… говорит, кусаешься.
– Механически? – переспрашивает другой голос.
– Да. Иначе не могу, а то я себя уважать перестану. Надо абстрагироваться от объекта, тогда легче будет думать про медведя…
Оба смеются. Шепчутся…
– А вот мы сейчас у дамы спросим: какие они, эти медведи. А то она все улицу разглядывает, а по нашим улицам, это всем известно, медведи давно не ходят… – говорит, обращаясь ко мне, Федя.
– Если вообще ходили, так что, увы, смотрите лучше на нас, – предлагает мне Федин собеседник.
Я смотрю и вижу, что оба – уже выпили хорошо, лица – мягкие, как говорила моя бабушка, в складчину. Из-под бровей-колтунов и набрякших век выглядывают разговорчивые, живые глаза. Собеседник Феди представляется:
– Варфоломей. Не отрок, заметьте. Интересуюсь лыжами – это зимой, а по четвергам – я особенно расположен к общению. В любое время года… самому смешно, честное слово.
– Подожди, – перебивает Варфоломея Федя, – ты куда, отрок, понесся. Может, у дамы свидание тут, а ты к ней со знакомством. Оставь, говорю тебе, человека в покое.
Варфоломей удивляется и чешет переносицу, и хмыкает, и таращится на своего друга во все глаза:
– Да я разве с чем неприличным? Я же вижу, пришла в гадюшник незнакомка. Села и сидит: кофе пьет, бутербродом закусывает. А мы ее по себе, значит, мерить собрались. Уж извините вы нас… как-нибудь.
– А ведь отрок прав. Вы зачем сюда пришли? Вы на что намекаете? – спрашивает меня Федя.
Я отвечаю:
– Ищу медведя, но только такого, чтобы не кусался из осторожности. Чтобы…
– Ни черта вы не ищете, вы просто наблюдаете, а так, чтобы погрузиться в жизнь с головой, этого вам не потянуть. Тетушка, опомнитесь. Какой медведь? Вам никто не нужен… даже хорек, понимаешь, унылый, – говорит Варфоломей и смотрит на меня, сощурив глаза.
– Так и есть, – говорю я. – Мне надо среди людей побыть, а я это место знаю. Мы сюда с мужем ходили. Здесь раньше было кафе, оно называлось…
Федя меня перебивает:
– «Берингов пролив». Я сюда дочку водил, когда она в школе училась. После танцев, она бальными танцами занималась, а я ее ждал… хозяин, кстати, был мой знакомый, Петя Отщепенков такой. Странная фамилия, да?
– Да, слишком говорящая, – соглашаюсь я с Федей.
Варфоломей оживился:
– А ты ей расскажи про Петьку. Пусть послушает, раз она среди людей редко бывает. Интересная, между прочим, история. Может вы блокнот достанете, или у вас память… как у архивного работника?
– Нет у меня никакой памяти сейчас. Не волнуйтесь.
– Что-то я вам, тетя, совсем не верю. Еще пива? Еще пива и водки – две, – решил Варфоломей.
– Дама не составит нам компании? – спросил Федя.
Я покачала головой.
– Я так, из вежливости. Я вообще, вы не думайте, интеллигентный человек… слабого здоровья и угнетенный бытом. Ну не медведь я, х-р-р… пшик. Сам страдаю, что не все могу. Время… никуда не ушло, это я ушел, а она не понимает, что же это? Как объяснить? Не могу… – сказал Федя и почти прослезился.
– Про Петьку расскажи, а то скоро по домам. Моя, чую, уже рыщет по окрестностям. Жена у меня ревнивая, она у меня третья, моложе на двенадцать целых лет… женились по любви, а что вышло? Фантасмагория одиночества разрослась, жахнул по моей независимости ядерный гриб… я опален, а она… всего лишь безумна… – признался Варфоломей и выпил.
– Поживите временно друг без друга, иногда это помогает, – посоветовала я, так как не знала, что сказать.
Варфоломей тихо вскинулся:
– Молчать… советует она.
– Не груби, – попросил его Федя. – Ладно, уговорили вы меня, будем считать, что упросили. Я начинаю свой рассказ... про то, как Петька Отщепенков открыл свой Берингов пролив.
– Давно бы так, – сказал Варфоломей и посмотрел на часы.
– А рассказ такой. Вы не бойтесь, дама, он короткий. Петька был пиратом. Он любил приключения, но держал себя в руках. Никто не знал, что он в данный момент проживает: какую жизнь живет? Сегодня он живет или уже завтра? Внешне – все как у всех. Жена, родители, двое детей. Вот он, пожалуй, был медведь. Ну, в сущности. Женщины это чуяли и проходу ему не давали. Только Петька знал, что жить надо экономно: в мелочевку не лез, уникальной выдержки был человек. Увлекался Петька живыми формулами. Это к нему пришло, когда он на острове Ратманова служил, где у нас этот остров?
– В Беринговом проливе, – ответила я.
– Вот. А что там у нас за линия такая проходит? Ладно, не пытайтесь вспомнить, вы все равно не знаете, даже зарумянились слегка, вам идет. Там проходит международная линия перемены дат. Ясно?
– Не совсем, – призналась я.
– А на острове этом, – продолжил Федя, – камни, птицы и вокруг – холодная вода. И там значит наш Петя вывел формулу оптимальной жизни. Решил ее на себе испытать. А формула простая: всегда жить на день раньше и на день позже – одновременно, то есть – во вчерашнем дне и в завтрашнем. Понимаете? Сразу… хоп… и там и там.
– Она не понимает, у женщин нет логических далей. Они не умеют умножать, только делят… делят всё… – ответил за меня Варфоломей.
– Не задирайтесь, – попросила я Варфоломея.
– Чем могу, тетенька… – ответил мне Варфоломей, приподняв над головой несуществующую шляпу.
Федя постучал вилкой по столу:
– Я продолжаю. Я уже почти все рассказал. Петька секрета оптимальной жизни никому не выдавал: формула формулой, а как в натуре? На какие рычаги давить? Что делать надо? Как осуществить? Я его спрашивал, другие домогались. Он ничего не мог сказать. Или не хотел… берег свою тайну. Что надо делать, чтобы быть как Петька? Не пить? Обливаться по утрам холодной водой? На баб – ни гу-гу? Нет ответа. Он, когда на материк вернулся, стал богатеть потихоньку. Открыл вот на этом месте кафе «Берингов пролив». Дети у него в спецшколе учились. Жена улыбалась, нарядная ходила: как английская королева – с брошечкой на пиджачке. Стройная… как ангел. Иногда я думал, что она ангел и есть – лицо спокойное, глаза – добрые, у женщин таких глаз не бывает, а я видел даже монахинь.
Тут Федя медленно перекрестился и вздохнул…
– Погодка на улице – та еще, – заметил, глядя на дверь забегаловки, Варфоломей.
– Тетя, вы, однако, не по погоде, – сказал он мне и поднял тяжелую кружку с пивом:
– За вас, Лорелея… прохладой сумерки веют, и Рейна тих простор…
– Так почему же ваш Отщепенков закрыл свой «Берингов пролив»? – спросила я Федю.
– А, этого тоже никто не знает. Закрыл вдруг. И пропал. Я сам ему звонил: раз сто. Мне его не хватало, хотя мы с ним не очень… дружили на расстоянии. Он мне однажды помог… ну, это ладно. Я хотел тем же отплатить, только у меня формулы оптимальной жизни нет: меня прошлое преследует, а в будущее я вообще заглядывать боюсь. Я туда – ни ногой. Чего там – лысые горы и горячие пески… и воздуха нет… Спасибо… мы уж как-нибудь здесь перекантуемся. Короче, остался Петька Отщепенков в дне вчерашнем, будем так считать. Или в завтрашний навсегда перескочил. И семью… всех с собой забрал. Куда же он, без ангела-то своего – с брошечкой который, на пиджачке…
– Завидуете вы ему… – сказала я.
– Ему все завидовали: умел человек жить, умел и пропасть так, чтобы никаких картинок на кладбище, никаких венков этих… и гробов… – признался Федя.
– О, досиделись, моя идет, – сказал Варфоломей и посмотрел на меня с ужасом.
– Соскучилась, наверное, – прошипел грубый и хриплый Федя.
К нашему окну приближалась женщина – в яркой, цвета корейских румян, вязаной кофте. Шла она как-то слишком прямо. Видимо, она стыдилась себя… но уже -- не могла иначе. «И она – тоже ангел, только не Пети Отщепенкова, а Варфоломея, поэтому крылья свои она прячет, нет нужды их расправлять…», – подумала я.
– По домам, – решил, не глядя на меня, ангел Варфоломея.

  • 1
  • 1