?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Дружинина и Махонин
m_v_dmitrieva
Дружинина и Махонин

На даче в Малаховке беседовали двое: Лия Дружинина и ее бывший, как она говорила, возлюбленный любовник – Костя Махонин, а теперь и давно – просто собеседник, но собеседник необычный: свой по всем пересечениям и закоулкам.

Был выходной и было тепло: впервые в этом году весна себя показала – в невинном воздухе стоял запах дыма и где-то за домами и соснами вскрикивали счастливые дети. На веранде был накрыт стол, впервые в этом году на нем лежала лоскутная скатерть, на которой птицы, не глядя друг на друга, соприкасались клювами. Птицы были синие, желтые и красные…
Разговор у бывших любовников складывался без слов: годами не видятся, а потом встретятся, раз в сто лет, и – молчат. Как сейчас…

Лия Дружинина молчала, глядя на садовую калитку, Костя Махонин курил и тоже молчал. На столе стоял коньяк, лежали мятые груши (Махонин любил мятые груши), под белой бумажной салфеткой, принимая на себя очаговую заботу, потел яблочный пирог.

Лия Дружинина помолодела, но не специально. Так получилось. Прошлый год она прожила в хлопотах и публичных метаниях («все сердце оборвала»), связанных с человеком, который никогда не говорил ей правды. Он все время шутил, иногда даже плакал, а когда шутки заканчивались, а слезы не шли, он упивался заемной игрой, приговаривая:
– Мы не студенты, Лия. Долг платежом красен.

А потом, оборонив как следует свои берега, он пускался в долгий (и почтительный – неизвестно к кому) разбор фиктивного платежа, растянутого на недели, месяцы и годы. В этом нескончаемом платеже было все: работа, хвори, больные родственники, удобные для влечения женщины.

Лия жила в фантазиях этого человека: там, где нет долгов, есть только неравновесие – непорядок двух ничейных жизней. Безнравственный нарочито, опасный и черный мир. Туда она и спустилась…

Увы, мир этот, как известно, не просто черный. Он притворен и труслив, скуден и скуп. Этот мир – если человек, войдя в кокетство со смертью, запевает отходную – расцветает всегда сатирически, пустыми цветами: мир порожних фантазий всегда иронически воодушевлен. А что же остается за нами? За нашими ироническими наплывами, за смешливой нашей трухой?

В отношениях с этим человеком все исчезало и старело мгновенно, примиряясь с чужой, не со своей, болью. С чужой болью из большого получалось малое, а из малого вообще ничего не получалось. Зачем он был с ней, а она – с ним? Странный вопрос. Все сложилось почти мгновенно и занялось, и покатилось… как обычно, оставляя следы, унизительные и отчетливые. Для отчета следы… для памяти охотников, набредших на холодную стоянку в глухом лесу и возликовавших: «И мы – как они, живем помаленьку!»

– Ты отчубучил, – сказала однажды Лия. Но не ему, этому человеку, она это сказала. Она видела маленькие фигурки, снующие вокруг ее жизни – близко и мимо, видела и узнавала их тень. Она знала, что платить не ему, а ей. Потом, когда он постепенно исчез, истаял весь в надоедливых (для всех) словах-обязательствах, она сказала: «Ты так бессмысленно обозначился» – его несуществующему двойнику, способному услышать и не возмечтать при этом об ответном ходе. Несуществующий двойник крикнул, набрав хриплой воды в рот:
– Ты моя, даже если я тебя больше не увижу.
Крикнул и пропал навсегда.

Тот, настоящий человек Лии, черный ее человек, всегда имел в запасе ответные ходы. Он не был злым, все объясняется иначе: он – расставшись с детством и нажив мозговой дурман – все заранее поделил: моя жизнь течет в порядке и рабочих трудах (ах, если бы только в них), а вот твоя – не знаю какая, но ты сама разберешься, не маленькая: учись!

Да, только лыжи двигаются согласно лыжне, все остальное притягивается и отталкивается… в конце концов. Скучно… а как себя взбодрить? Разговорами о трудах и о пользе черного дела, само собой.

Любит человек словесную борьбу с беспорядком… он отдается ей из последних сил. Никого нельзя осуждать. Нет – это нет, а да – это новая жизнь.

Человек Лии был уверен, что новая жизнь – мура на палочке, опасная игра – для людей в возрасте, особенно – для женщин. В виде кратковременного исключения она полагается, как что-то разрешенное дарвинистами – от глупости сердец и избытка телесных сил, только молодым: каким-нибудь студентам, не обремененным последними задачами увядающих человеков – успеть, доделать, не выпасть…

– Замерзла? – спросил Лию Махонин.
– Нет, просто вспомнила… мне, Костя, сейчас легко.
– Лучше не вспоминай. Барахло твой последний товарищ: таких надо забывать, а ты… увязла, как эта, как двоечница с соплей в носу. Старушка, что же ты себя уже не видишь? Ты же всегда будешь молодой. Всегда, это я тебе говорю, у меня глаз наметанный… – говорил Махонин.
– Ты коньяк не пьешь. Почему мы его не пьем? – спросила Лия.
– Мы пьем, только медленно, постепенно… как ты и я, – ответил Махонин.
– Почему мы расстались? – спросила Лия.
Махонин положил руку на стакан с коньяком, и так застыл, высматривая на мутных стеклах веранды движение первого мотылька. Не высмотрел, не было на веранде никого – только люди за столом. Лия спросила:
– Не помнишь?
– Нет.
– Я тебя любила, представляешь? – сказала Дружинина.
– А сейчас ты что делаешь? – спросил Костя.
– Сейчас я вспоминаю… – сказала Лия.
– Не буду мешать. Даже наоборот, я прошу тебя – вспомни, за двоих, – попросил Махонин и опустил указательный палец в стакан с коньяком:
– Я с детства к жидкости причастен. Куда я без нее… время экономии наступило, а так – ничего не изменилось: вижу тебя, и мне, может, ничего больше не надо. Я добежал до тебя, Дружинина. Нет, не закрывай лицо руками. Ты хорошо смеешься, у тебя нет ни на кого зла… откуда ты и почему я с тобой не остался? Отвечай… у мужчин, уважающих себя напропалую, всегда есть одна, самая любимая и самая ненужная женщина. Якобы…
– Я? – спросила Лия.
– Кто же еще? Ты, само собой, – ответил Махонин.
– Тогда – слушай, а если заврусь или сэкономлю на персонажах – поправь, договорились? – попросила Лия.
– Как пойдет, не бойся. Рассказ всегда поправить можно. Текст от перестановки – живой, как мы когда-то… и как сейчас… у тебя, Дружинина, всегда был ум, а что бы ты без него делала, а? Спилась, скукожилась бы вся? Нет, это не про нашу Лию… она сейчас нам расскажет, как она – от каких случаев – питается любовью, верит в нее, как неверная или верная жена, и остается такой… говори, женщина. Мне трудно сейчас кривляться…
– Вижу, – сказала Лия.

Сложив руки домиком над пустой тарелкой, она уперлась в них губами:
– Мы с тобой приехали в гостиницу города Эн.
– Прекрасный город, его почти не было тогда, и нет, наверное, сейчас, помню, – заметил Махонин. – А что дальше было?
– Дальше мы с тобой жили три дня в городе, которого мы не видели. Мы видели берег реки, нам противоположный, и птиц… и мы пили с тобой какой-то вредный коктейль – водка и кока-кола, а ты торопился… и выходил из номера, и кому-то звонил. Я слышала, ты говорил: «Целую, все хорошо… командировка у меня – в город детства, я сам не рад: давление и вообще – нет сил…». Я слышала…
– Ты думаешь, я слышимость просчитать не мог? – спросил Лию Махонин.
– Ты все мог. Я хочу досказать… там – впереди моего рассказа – будет наша точка… – пообещала Махонину Дружинина.
– Текст не имеет точки, если он не создан для букваря.
– Ты говоришь, Махонин? Или я рассказываю? – спросила Лия.
– Ты, любимая: говори, тебе все можно. Заметь, я давно над тобой не властен…
– Снова тебя понесло, Махонин.

Костя, кривляясь от чистого сердца, потянулся к ней двумя руками:
– Умоляю, продолжай.
– Да… было утро. И мы с тобой спали: ты обнимал подушку, стиснул ее и так спал. А я подумала, что нет нам нигде покоя. Даже на этой линии – на этой реке…
Махонин зевнул, сказав:
– Извини.
– Ты спал, я вышла из номера и увидела девочку с красным носом и большими глазами. Как ее звали? Лариса? Да! У нее на ногах были желтые кеды. Она смотрела на меня так, как будто я – ядерный гриб или пожар в семейном гнезде. Из чего она соткалась? Из каких сказок и былин? Она приехала, не удержалась. К тебе… Ты так хотел, да, чужой человек? Чтобы уже в клубке все разглядеть окончательно? Не говори ничего… помолчи. Я решила уйти от тебя совсем. В номере, где ты спал, там была моя сумка, мой паспорт, был ты, но ты как будто не существовал. Никогда: ни сейчас, ни больше… Она сказала, я помню, что:
– Вы как бы его жена… но я вас не могу понять.
– Пойдемте, погуляем пока, – ответила я.
И мы пошли.

Сначала она плакала. Ты знаешь, как девушки плачут: молча, без слез, но с запасом на века. Она плакала и говорила:
– Он сам меня звал… говорил, что встретимся здесь, на реке. И пропал неделю назад. Но он меня звал, понимаете? Я приехала…
– Когда вы приехали? – спросила я.
– Вчера. Я позвонила. И он вышел сюда, на площадь. И, здесь, вот у этого чертова памятника герою какого-то чертова сопротивления, у партизана этого с кривыми ногами, он уговаривал меня уехать… уезжай, мол, немедленно, сейчас, а потом – этим летом – мы поедем с тобой в Белград – там памятник Врангелю, мы на него с тобой посмотрим… да зачем мне вообще памятник… и этот и тот. Я же… к нему, а от него водкой пахнет, и он совсем чужой… Обнимает, а сам спешит…
– Он всегда спешит, это, своего рода, болезнь нелюбви… – говорю я ей, – прикрытая чем угодно: например тем, что ближе – дышит, живет, находится. Эта близость сразу отчуждаема для всех небес – бесчувственной болтовней о долге. Кто так, по методичке, шпарит, тот самый безответственный и есть, я так думаю… и самый трусливый.
– У меня полгода уже бессонница, – говорит она и смотрит на меня так, как будто я – это ты.
– Привет из Белграда местным партизанкам. Черный барон, смелая девушка, ваша любовь, так и знайте, – сказала я.

Махонин, глядя на Лию, сказал:
– А вот яблочный пирог. Сейчас мы его съедим… и наверстаем… и… а ты что? Что ты сказала?
Лия разомкнула ладони, руки ее зажили отдельно – как музыка у последнего причала, на котором – сам Бог снасти наладил:
– Ничего. Я спросила ее: ты можешь сейчас уехать, подождать… он тебе скоро позвонит. Только сейчас надо уехать…
– А она что? – спросил Махонин.
– Не могу, – сказала она. – Я не могу. Он мне отрезал все пути.
– Как это? Выход есть всегда, и отсюда – из этой линии у реки. Видишь, я могу. Значит, и ты смоги. Наплюй на этого Врангеля, у него там, в Белграде, свои голуби, а ты наплюй. Потом, возможно, прилетят из этого чахлого города наши чайки, к нам… будут кричать… у других берегов. Есть еще время, уезжай… – говорила я.
Тут она решилась. Она выдала ваш секрет.
– Я в прошлом году была здесь, с ним, – сказала она. – Весело было. Мы ходили по улицам и фотографировались у памятных мест. И у смешных. Вывески там, типа «Не влезай, убьет». И еще у церкви. У колокольни. У нас было три дня, – снова три, Махонин, – а потом, перед отъездом, мы увидели человека: он сидел в ресторане у реки. Сидел и пил водку, один. Старик какой-то – смотрел на эту реку и что-то вспоминал, про себя. И он мне сказал: «Видишь, этот старик все помнит. Никто не забывает своих счастливых дней. И ты не забудешь».
– Начхать на Врангеля в Белграде. И на старика, зашибающего у реки, тоже необходимо начхать, – сказала я.
– Вы его не любите? – спросила она.
– Наоборот, – сказала я.

– Я проснулся там, в номере у реки, а тебя нет. С тех пор ты ушла, – сказал Махонин.
– Навсегда, – подтвердила Лия.
– Какая-то ты слишком нездешняя, Дружинина. Как же ты осуществляла, например, секс? Он что, тебе не нужен?
Лия призналась:
– Ты мне теперь не нужен. И никому не нужен. А я экзаменаторов не спасаю: не надейтесь, товарищ, на плавную композицию. Мне это ваш Врангель совсем не сдался… ни тогда, ни, тем более, теперь.
Махонин не удивился, он выпил и потянулся к пачке с сигаретами, закурил.
– Ты у нас несгибаемая. Миссис покер. Золотая голова.
Дружинина согласилась:
– Такая и есть.
– Что же твой, этот последний предатель, в тебе такого не разглядел, чего я разглядеть не смог? Что мы вообще тут делаем? – спросил, улыбаясь, Махонин.
– Мы не любим друг друга, Костя. Ты приходишь ко мне, чтобы удостовериться в собственном праве на свободу, которой у тебя нет. Ты Ионыч, Костя, чеховский Старцев. А хорошо, что я тогда не женился…
– Ты сама не захотела…

Лия, обходя ненужное время, ушла в чехарду подсудимых слов:
– Тот, Махонин, кто заставил женщину сожалеть о содеянном, содеянном в порыве и без осознания греха, тот, превратив все метания наши в ржавую смесь, в списке действующих лиц записан как козел. И дурак. Это же элементарно, Врангель. А ты все думал, что нарекания за грехи наши действуют, извини, постфактум? Памятниками все прикрывался? Историю на себе тащил? Туда поедем, сюда пойдем… совместим память о белом движении с пересмешником, в порядок всех приведем.

Костя встал из-за стола и, приблизившись к смутным, разбитым на прямоугольники, стеклам веранды, вспомнил Чехова:
– Дадут приданое, заведем обстановку…
Он не хотел смотреть на нее, сидящую за столом помолодевшую женщину, но обернулся, чтобы сказать: «А чтобы нам с тобой…». Но удержался.
– Врангель идет, – сказала Лия.

По садовой дорожке – в сторону своих съестных берегов – шел, туманясь от весны, черный кот.
– Он у меня на веранде нагадил, вот я его сейчас к ответу и призову, – пообещала Дружинина. – Я его кормила, поила и думала о нем, он ко мне в кухню вхож, два года уже подкармливается, а тут – нате вам, нагадил, подлец. Барон черных статей… Иди сюда, несчастный… ополченец…
Кот ласково запел, притираясь к веранде.
– Взаимности, морда, не жди, – говорила коту Лия.
– Я к тебе пришел, – сказал Махонин уходящей на кухню Дружининой.
Она крикнула в ответ:
– Карты раздавай. Хоть в дурачка напоследок срежемся, отец.