m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Categories:

Беспризорники

Беспризорники

Иногда люди похожи на кошек, иногда – на собак, иногда на черта в ступе. Хорошее слово – «иногда».
Иногда, например, лучше рвать по живому, чем штопать – по нему же. Иногда лучше выбросить любимую вещь, которую долго носил, с которой свыкся. Взять и выбросить, а не латать. Да, глупый вопрос, скучный: можно ли выбросить человека? Забыть о нем, не вспоминать… Больше всего на свете человек ценит заработанную свободу. Ту, которую он оплатил. Собою. При этом он ценит и любовь, а с ней и то, с чем она иногда бывает сопряжена: человек ценит покой и тепло. Он быстро к теплу привыкает, но просится время от времени на морозец – глотнуть свежего воздуха. Понюхать, так сказать, железной логики. Что же делать? Делать нечего: так одинаково устроены разные люди.
Я живу в Очаговске. Нормальный город. Женщины разводят на подоконниках затейливые растения, ухаживают за ними аккуратно. Растения, приветствуя заботу, уходят в рост и превращаются в деревья. Почти за каждым окном наших очаговских домов вы увидите настоящий сад. Иногда в одном из таких садов вы заметите пятнистую кошку, смотрящую на вас невидящими глазами.
Мужчин в Очаговске мало: многие уезжают на заработки в Москву, домой приезжают редко, а иногда и вовсе не приезжают. Однако кое-кто остается верен своей малой родине. В Очаговске есть военная часть, здесь работают те, кто в Москву не уезжает. Есть полиция и служба доставки пиццы. Есть троллейбусный парк и маршрутное такси. Нельзя сказать, что население Очаговска медленно убывает. Нельзя сказать, что оно увеличивается. Скажу так: город тихо живет.
Я работаю в турбюро. Оно так и называется -- «Турбюро». Утром я прихожу на работу: поливаю цветы – драцену и брахихитон, завариваю кофе и жду звонка. Но телефон в нашем турбюро звонит редко. А неделю назад – вдруг зазвонил. Я даже подумала: а надо ли мне снимать трубку. Может, ошибся кто-то номером. Я трубку сниму, а меня обругают. Так уже было, один раз. Телефон зазвонил, я сказала: «Турбюро», а мне в ответ – непечатное слово из пяти букв. Какой-то вялый мужской голос. Пьяниц у нас в Очаговске мало, под забором никто не лежит: все как-то по домам распределяются. Бывают, не буду врать, иногда уличные скандалы, но это в основном у пивного бара «Пятая точка». Вечером там обычно собираются мужчины и женщины – потанцевать и так далее. Направляющихся туда, все, включая самих направляющихся, называют идущими в задницу. Само собой, случаются у «Пятой точки» всякие неприятные истории. Никого они не удивляют… город наш живет тихо.
У меня – после этого случая с ошибочным звонком – на лице выступили какие-то пятна. Марина Ивановна, директор нашего турбюро, сказала, что это экзема – на нервной почве. Сказала, что мне надо завести дома комбучу – чайный гриб, в нем много полезных бактерий. Я согласилась. Марина Ивановна обрадовалась, что я такая покладистая – и развела турусы на колесах, начала свой обычный разговор:
– Вот что с женщиной мужская острастка делает, даже вялая. На расстоянии, а пробрало. Пятнами вся пошла, а то – все книжки философские читает, журналы умные выписывает, а замуж у нас кто пойдет? Не брукайся, Люся. Я тебя за сержанта Сумкина сосватаю. От него жена сбежала. Спуталась с каким-то хмырем из Калуги. Коза. Пыпец наступил… ичейке общества.
Марина Ивановна иногда перевирает буквы в словах, например, она говорит – «пыпец», «ичейка общества», «дымофон», «брукаться» – и так далее. Это она нарочно за своей речью не следит, так как Марина Ивановна – мать-одиночка с двумя высшими образованиями, библиотечным и экономическим. Мужа она прогнала, он у нее работы лишился, а семейный бюджет, как выразилась Марина Ивановна, нахлебников не любит.
К нам в турбюро – раз в месяц – заходит статный полицейский Мугачачев. Они с Мариной Ивановной едут «на объект» – в гостиницу «Колос»: «проверить, как там и чего…». На следующий день директор на работу не приходит: у нее болит голова. У Мугачачева – желтые губы. Марина Ивановна говорит, что это у него от больной селезенки. Это все, что я знаю про личную жизнь директора турбюро. По-моему, я знаю слишком много, но виду не подаю: зарплату мне платят исправно, а чужие дела меня не касаются.
Неделю назад, когда зазвонил телефон, а я подумала, что меня снова какой-нибудь не туда попавший нечаянно обругает, я работала в турбюро одна. Вчера к директору приходил Мугачачев, а сегодня у нее, после поездки с Мугачачевым в «Колос», по традиции, болит голова. Марина Ивановна лечится дома… а телефон звонит. Я сняла трубку – не сняла, конечно, а нажала на кнопку, и услышала:
– Не могу…
Я уже было решила, что это снова кто-то ошибся, но голос в телефоне спросил меня:
– Турбюро?
– Да. Люся Мыльникова. Готова вам помочь.
В телефоне откашлялись, мне показалось, что за кашлем скрывался смех.
– Здравствуйте, Люся. Я – гость в вашем городе. Приезжий по делам. И вы можете мне помочь. Организуйте мне экскурсию по Очаговску, на сегодня. Можно? – спросил меня приезжий по делам.
– Представьтесь, пожалуйста, – попросила я.
– Евгений Харитонович, Женя, – представился незнакомец.
– Евгений Харитонович, у нас есть два экскурсионных маршрута. Один – «Очаговск купеческий», второй -- «Очаговск – город партизан», есть еще «Очаговск литературный», с посещением музея – усадьбы поэта Торского, но сегодня этот маршрут невозможен… надо заранее договариваться с музеем…
Евгений Харитонович снова откашлялся.
– Выбираю первый, – сказал он.
– «Очаговск купеческий»? – спросила я.
– Люся, вы гений, – сказал Евгений Харитонович.
Мы договорились встретиться у памятника Юрию Гагарину. От него обычно начинается наш первый экскурсионный маршрут. Я сказала Евгению Харитоновичу, что я буду в бежевом плаще и с темно-синей сумкой. Он про себя ничего не сказал:
– Узнаемся как-нибудь.
Я сразу узнала Евгения Харитоновича, так как у памятника он стоял один. Ну почти. Справа от головы Юрия Гагарина, улыбающейся небу с высокого постамента, громко смеялись подростки, похожие на злых, очумевших от праздности гномов. Почему я так не люблю людей?
Евгений Харитонович меня не заметил, он увлеченно разговаривал с кем-то по мобильному телефону. У меня было время, чтобы его рассмотреть. Худой, лет пятидесяти с небольшим, почти лысый. В растянутом свитере, торчащим из-под простецкой куртки, импортной, это сразу видно. Наконец, он меня заметил и помахал мне рукой. Я подошла, мы поздоровались… я предложила гостю нашего города экскурсионный талон.
– Экскурсия стоит пятьсот рублей, – сказала я.
– Всего-то, – сказал Евгений Харитонович и посмотрел мне в глаза.
Глаза его мне не понравились: они темные, внимательные – глаза умного человека, но в них сжимается, прячась, какая-то нечеловеческая… нет, не тоска, месть. Уверена, с такими глазами невозможно видеть другого человека без искажений.
Евгений Харитонович, поблагодарив меня за экскурсионный талон и спрятав его в сумку, достал из заднего кармана брюк пятисотенную, протянул мне. Я предложила:
– Начнем нашу экскурсию. Мы нахо…
Евгений Харитонович меня перебил:
– Поедим где-нибудь, а? Где у вас тут можно поесть?
– В пяти шагах от нас, на главной улице города Очаговска, в здании ремесленного училища, построенном в 1902 году, в основном – на пожертвования купца Пожедякина, ныне находится пиццерия «Неаполь плюс». Посмотрите налево. На первом этаже. Видите вывеску?
– Вижу, на вывеске написано: «Неаполь плюс». Почему вы нервничаете? Вы не бойтесь, я не маньяк, – заверил меня Евгений Харитонович.
– Я вас совсем не боюсь, – призналась я.
Я правда его не боялась.
Мой единственный за эту весну клиент улыбнулся:
– А вот я вам не верю. Что-то во мне вам категорически не нравится, да?
Я кивнула.
– Нам с вами вместе часа два придется ходить, может и больше… так что признавайтесь прямо здесь, в самом начале нашего, как вы говорите, маршрута. Что вам во мне не нравится? Лысина? Зубы у меня, между нами, свои. И сразу, уж заодно, скажите… почему вы – Люся, а не Людмила, например? – поинтересовался Евгений Харитонович.
– Мама так назвала. В честь Людмилы Гурченко. Ее неполным именем. Я по паспорту – Люся, не Людмила… Рядом со зданием, в котором до революции располагалось ремесленное училище, мы видим сквер имени Ивана Дзюбака, жители Очаговска называют его «плакучим раем» или «Плакучкой». Почему – раем? Потому что, как мы видим, в сквере растут красивые плакучие ивы.
– Невежливые в Очаговске экскурсоводы, – заметил Евгений Харитонович. – Я задал вам два вопроса, вы ответили на один, а потом начали смешить меня… зачем-то… сквер носит имя товарища Дзюбака. Чем же вышеупомянутый Дзюбак так отличился?
– Иван Дзюбак – командир партизанского отряда, погиб от рук фашистских захватчиков, – сказала я.
– Эту информацию надо как следует переварить. Чтобы вовек не забыть имя героя. Давайте зайдем в пиццерию и закажем пиццу. Я, если честно, проголодался. Я вас угощаю… – сказал Евгений Харитонович и взял меня под руку.
И мы пошли. Идти-то – пять шагов, не буду же я из-за пяти шагов вырываться.
В пиццерии малолюдно. Только мы с Евгением Харитоновичем и еще две женщины, похожие друг на друга (видимо, мать и дочь), обе молча ели пиццу.
– Сядем у окна, – сказал Евгений Харитонович и тяжело опустился в кресло.
Я подумала, как странно: человек устал, не расположен к долгим прогулкам, а экскурсию зачем-то заказал. Подошла официантка. Улыбаясь, протянула мне и Евгению Харитоновичу две светло-коричневые папки – меню. Изучая меню, Евгений Харитонович спросил:
– Что же вас во мне настораживает?
– Глаза.
– А что с ними такое? – удивился Евгений Харитонович: – Косят, что ли? Или, может, бегают?
– У вас глаза, как у Хайдеггера, – сказала я и покраснела.
– Ого, как у Хайдеггера. Книжки читаете… с утра и до утра. Не замужем? Не замужем, но это ничего… еще не оформился в природе такой жених, чтобы был вам под стать: чтобы и Хайдеггера и, как говорится, так далее…
Тут Евгений Харитонович захохотал, утробным, как я определила, нутряным смехом. У него случился легальный выход положительных эмоций. Видимо, для Евгения Харитоновича – редкий. Я чувствовала себя странно: как будто я этого человека давно знаю. Как будто это не он к нам в Очаговск приехал, а я к нему приехала – не в Очаговск, а в какую-то неизвестную местность. В город Эн.
Оказывается, можно равномерно распределиться сразу в двух – полярных, казалось бы, – интонациях. Мне было спокойно и тревожно – одновременно. Я сказала:
– Замуж совсем не хочется… вот совсем.
– А вы там были? Не были. Но уверены, что это – не для вас. Интересно. Вы слишком разборчивы, Люся. Я на вашем месте тоже был бы таким… родись я здесь и будь я женщиной. Слушайте, а вы были в местных Мошонках? А в Козельске? Тут, недалеко от вас, километров пятьдесят. Заметил, когда в поезде ехал: стоят в лесу два указателя, рядом стоят, и оба показывают в одну сторону. А? Ничего, да? Я их только в этот раз увидел… Россия – страна вечных аберраций… ну, отклонений. Иносказательность так и пляшет в нашей родной топонимике…
– В Мошонках родился Павел Фактурин… – сказала я.
– Еще один партизан?
– Еще один врач-педиатр, он детей от рахита лечил, профессор Санкт-Петербургского педиатрического медицинского университета.
– Серьезные люди – ваши земляки, – сказал Евгений Харитонович: – Тогда я, преклоняясь перед прошлым и будущим славного края, предлагаю вам – не без риска – пиццу-ассорти, в состав которой входят тунец и креветки. А мне… тоже ее. И чай… Или, может, кофе?
– Кофе, спасибо, – поблагодарила я.
Пока мы ждали пиццу, я рассказала Евгению Харитоновичу про его глаза. Он настоял. Сказала, что в них, как мне кажется, спрятана мстительность. Что, как ее не прячь, а она все равно упрямо высверкивает в зрачках. Евгений Харитонович, слушая меня, сделал вид, что задумался о чем-то своем, а на самом деле – он прятался и скрывался, но от кого? Что-то в нем с чем-то боролось и борьба эта слишком, по-моему, затянулась. Оба мы замолчали. Евгений Харитонович первым продолжил разговор. Взяв ироничный тон, он при этом говорил серьезно:
– Допустим, Люся, все проще, и вы ошибаетесь. Но вы – внимательная, это хорошо. Но не хорошо для вас, вы можете всю жизнь пронаблюдать, не участвуя в ее, скажем так, сатурналиях… а ведь в праздниках есть свобода – даже у рабов. И преступников в праздничные дни не наказывают – нет ни на ком греха, понимаете? За праздниками приходят будни, где все поделено: есть те, кто управляет, и те, кем управляют, и все – и те, и другие – обязаны подчиняться системе. И преступники так и кишат в наших буднях, и нечистая совесть глядит на вас – норовит лишить энергии, подавить, и безразличие – не только к дальним, но и к ближним, всё умещается в этих днях… Вам, по молодости лет, они кажутся однообразными, но будни – это наш долг… осмысленная жертва -- системе, логике, науке… по-моему, я вам лекцию читаю, извините.
Принесли пиццу. Евгений Харитонович ел мало: он смотрел в окно, это сначала, а потом – на то, как я ем. Я старалась есть аккуратно – не быстро, но есть очень хотелось. Кофе в моей чашке почти закончился, я спросила Евгения Харитоновича:
– Вы в командировку приехали?
– Конечно. Как бы в противном случае я оказался в вашем Очаговске? Не обижайтесь. Вижу, вы – патриот своей маленькой отчизны. Меня пригласили в ваш вуз: на конференцию. Отработал. Сегодня – домой… в Москву. Прошу вас о маленькой услуге. Не откажите старику.
– Вы не старик, зачем вы кокетничаете? – сказала я.
– Привычка. С детства любил привлекать к себе внимание женщин. Не могу удержаться, видит Бог. Люся, чудесная вы какая… открытая. Мы с вами, если вы не возражаете, изменим ваш типовой экскурсионный маршрут. Мы просто погуляем по городу. Осмотрим все ивы… в сквере имени товарища Дзюбака. Пройдемся мимо вашей знаменитой «Пятой точки». Ну, не вашей, а вашего города. Культовое, говорят, место…
– Обычный пивной бар. Только дорогой. И помещение просторное. Там танцуют вечерами.
– Вы там когда-нибудь танцевали?
– Ни разу.
– Вы мне напоминаете героиню одной знаменитой пьесы… американского драматурга Теннесси Уильямса.
– Лауру Уингфилд? Я на нее совсем не похожа.
– А на кого вы похожи? Там, в «Стеклянном зверинце»?
Вопрос Евгения Харитоновича меня врасплох не застал. Я его себе не раз задавала. Поэтому я ответила, не задумываясь:
– Сейчас – ни на кого. Потом, лет через пятнадцать, я буду похожа на Аманду Уингфилд. Буду так же хлопотать о будущем своих детей, вспоминая при этом свое прошлое. Буду делать вид, что я – жизнелюб.
Евгений Харитонович, изучив принесенный официанткой счет, сказал равнодушно:
– Пожалуй. Так и будет. Жизнь не делает женщину лучше, она делает ее смекалистой и наивной. С годами шансов взять умом – все меньше. Я вас сейчас снова спрошу… Можно?
– Я уже привыкла, – сказала я.
Евгений Харитонович снова сделал вид, что откашлялся. Это он опять – подавил в себе смех.
– Быстро, – сказал он.
– Что – быстро? – спросила я, хотя знала, что он хочет сказать, что я быстро привыкла к его вопросам. К нему, значит, привыкла.
– Проехали. Сейчас – по сценарию – мой вопрос к вам. Вы разрешили мне его задать, поэтому, как на экзамене, сосредоточьтесь и хорошо подумайте. Мой вопрос: каким словом, подчеркиваю – одним словом, вы могли бы меня охарактеризовать. Вперед…
Слово это мелькнуло у меня еще тогда, когда Евгений Харитонович меня не видел и, стоя у памятника Юрию Гагарину, разговаривал с кем-то по мобильному телефону. Это слово – «беспризорник».
– Беспризорник, – сказала я.
Снова в глазах Евгения Харитоновича появилась мстительность. Он кивнул официантке, уносящей счет.
– Меня можете – одним словом? – спросила я.
– Я не такой внимательный, как некоторые. Я возьму ваше слово, которым вы меня определили, и накину его на двоих, на меня и на вас. Получается, что мы с вами – кто?
– Беспризорники, – послушно продолжила я.
– Именно. Причем не какие-нибудь, а космические. Пора гулять по улицам. Нам с вами надо осмотреть, тщательно и со всех сторон, плакучий рай, носящий имя славного партизана, товарища Дзюбака. Надеюсь, вы не против, Люся?
Я была только «за». Я никогда не гуляла в нашей «Плакучке» с кем-то, кто знает про меня всё. В сквере мы, не сговариваясь, принялись восхищаться ивовыми шатрами («Как хороши и прекрасны русские скверы весной, особенно прекрасен сквер имени товарища Дзюбака в городе Очаговске», – говорила я. «Дорогие друзья! Приезжайте в Очаговск – любоваться деревьями и нашей Люсей», – продолжал Евгений Харитонович). Мы с Евгением Харитоновичем договорились до того, что он предложил скверу новое имя – сквер имени Люси, самой хорошей и самой беспризорной девушки – «вообще, не только в Очаговске». Мы не сразу заметили, что в сквере мы не одни. У ивы, прислонясь к ней спиной, сидел, вытянув короткие ноги, бородатый человек неопределенного возраста. Волосы его, лицо, руки и одежда были покрыты коркой старинной грязи, похожей на глиняные доспехи воина неизвестной нам, шуточной армии.
– Пойдем, – сказал мне Евгений Харитонович.
Я достала из сумки мелочь. У меня в сумке для мелочи есть специальный карман, так удобней с ней справляться. Евгений Харитонович нахмурился. Ему не понравилось, это я заметила, что я отвлекаюсь от продуманного им сценария, что я выхожу из него… и виной тому – какой-то нечаянный бомж. Бородатый человек протянул навстречу моей руке глиняную ладонь. Стараясь не касаться его ладони, я коснулась ее. Ладонь была холодной. Бомж крикнул весело:
– Дай Бог здоровья, красавица.
Я ответила:
– И вам.
Теперь и мне захотелось уйти. Я сказала, продолжая веселую игру, в которую мы с Евгением Харитоновичем начали играть, оказавшись в «Плакучке»:
– Переходим к следующему объекту… к знаменитому и невероятно привлекательному для жителей города и его гостей пивному заведению с двусмысленным названием «Пятая точка».
– Я передумал, – сказал Евгений Харитонович. – В очаговскую задницу мы не пойдем, это как-то совсем пошло. Мы пойдем, а куда мы пойдем? Нет, мы сначала позвоним, договоримся, а потом – пойдем… Холодно на улице, Люся…
На улице, и правда, было холодно: дул пронзительный, почти зимний ветер. Казалось, что вот-вот пойдет снег. Евгений Харитонович чихнул. Он что-то выискивал в мобильном телефоне.
– Слушай, а какой дешевый в вашем городе квартирный вопрос, и зачем я в этом «Колосе» вашем три дня жил, лучше бы квартиру снял. Вот дурак… – сказал, не глядя на меня, Евгений Харитонович.
Он нажимал на клавиши мобильного телефона – набирал номер.
– Здравствуйте, добрый день… – сказал Евгений Харитонович неизвестному абоненту: – Мне нужна однокомнатная квартира, в центре… часа на три… да… да… конечно… вполне… спасибо… когда? хорошо, я запомнил адрес. Вы нас встретите… у подъезда? Спасибо.
– Ну вот, я договорился. Через полчаса мы должны стоять у первого подъезда дома номер семь. Улица Грубинина, где такая? – спросил меня Евгений Харитонович и снова взял меня под руку.
– Это близко. У реки. Надо спуститься по улице Луначарского, там, кстати, мы увидим церковь Вознесения, красивая, в стиле позднего барокко.
– Не снесли? Удивительно. В советские времена в храме Вознесения прижился городской архив. Я угадал? – спросил Евгений Харитонович, чуть сжав мою руку, как будто проверяя, здесь ли я.
– В советские времена в здании церкви был морг…
– Не будем о грустном. Я думал, если не архив, то, может, хотя бы планетарий. Хотя откуда в Очаговске планетарий? Городу Очаговску некогда, ему -- не до звезд.
И мы пошли. Сначала мы шли вниз, по улице Луначарского. Время растягивалось, город расползался, уступая нас, меня и Евгения Харитоновича, плакучей бесконечности. Внизу, у реки, заросшей непроходимым кустарником, на улице Грубинина, я мысленно повторяла одну и ту же фразу: форель разбивает лед, форель разбивает лед…
То, что я не смогу его забыть, это плохо, так как я уже кое-что о себе знаю: я мыслю беспорядочно и нечаянно, я никогда не смогу вырабатывать суждения, претендующие на истину. Уверенности никогда не будет в моих глазах. А у Евгения Харитоновича готовых истин столько, что он делится ими с другими, щедро и безошибочно распределяя себя по людям, по будням и по праздникам. Но разве дело только в этом? А в чем?
– Не скучайте, Люся, и не бойтесь, я плохой человек, но при этом могу быть порядочным… Веришь? – спросил меня Евгений Харитонович.
– Убийственная логика, – сказала я.
Евгений Харитонович бодрился:
– Я, выходит, убийца? Наемный или… работаю на себя? В любом случае, нет мне прощения: я нападаю на девушку, ведущую меня за собой.
Говоря это, Евгений Харитонович, засмеялся, но так, что лучше бы он заплакал. Не знаю, что лучше... не знаю. Мы пришли к дому номер семь: трехэтажному, желтому и тихому. У первого подъезда, на лавочке, сидел старик в домашних тапочках.
«Не мерзнет», – подумала я.
– Закаленные в Очаговске старики, – сказал Евгений Харитонович и достал мобильны телефон:
– Я звоню нашему ангелу-хранителю, сейчас он нас впустит в этот замурзанный рай.
Но звонить не пришлось. Дверь подъезда открылась и из него выпорхнул, похожий на гимнаста, стройный молодой человек. Овальная пряжка на его джинсах сверкнула и погасла. Металлические олени, совпав рогами, как могли, украшали пряжку. В левой руке молодого человека держались ключи, а в правой – рулон туалетной бумаги. Что-то еще было зажато у него под мышкой, какой-то цветной изящный баллончик.
– Виктор, – представился он и тут же перешел к делу:
– Две тысячи по тарифу. Маленький инструктаж: в комнате не курить, кладовку не закрывать – там белье сушится. Полотенца на пол не бросать. Уходя, не забудьте оставить ключи. Повесите в коридоре – на вешалку, а дверь прикроете, но плотно. Ибо всякое бывает.
Заметив мой удивленный взгляд (меня удивило вычурное «ибо», никак не совпадающее с полагаемыми сейчас обстоятельствами), молодой человек виновато улыбнулся:
– Вы же почасовые, а у меня в двушке на Луначарского бумага кончилась, туда тоже клиенты через полчаса заезжают – шестеро, на сутки! Вот я и взял… вам одного рулона, надеюсь, хватит? А это, – молодой человек дернул плечом, – это освежитель воздуха… он вам, думаю, вообще не пригодится.
– Какой вы, однако, жестокий, – сказал Евгений Харитонович, а потом вдруг спросил:
– Простите, вы случайно не гимнаст?
Молодой человек засмеялся:
– Я просто ем мало, вот и все. У меня три бизнеса: один -- этот, другой – тот, лучше не спрашивайте, какой, а еще я новогодние елки сажаю, выращиваю из семян. Требуется мобильность… кручусь, бегаю… Посевная началась… елочная… для столицы стараемся…
– Успехов вам в делах новогодних, – отдавая молодому человеку деньги, сказал Евгений Харитонович.
– Приятного вечера, – сказал молодой человек и, забыв о нас навсегда, побежал к своему белоснежному автомобилю.
В квартире пахло мокрым бельем. Напротив широкой кровати, на безмятежно лиловой стене, висел громадный телевизор, шторы – плотно задернуты. Окно на кухне открыто, но ничего не слышно. Какая-то абсолютная наступила тишина. Евгений Харитонович посмотрел на меня внимательно, как будто хотел спросить: «Ты зачем сюда пришла? К кому?» Будем считать, что он спросил. У Евгения Харитоновича зазвонил мобильный телефон… он звонил и звонил, целую вечность.
– Мы вот как поступим, – сказал Евгений Харитонович: – Мы вот что сейчас сделаем, я сейчас выйду, на пять минут… в магазин… надо купить коньяку или виски, или лучше, может, водки, а ты меня здесь подожди.
– Хорошо, – сказала я, – жду.
Но Евгения Харитоновича уже не было в квартире. Он ушел.
Что же я делаю здесь и что мне делать дальше… Он думал, я думала, мы думали… о чем мы думали? Что вообще произошло в этот день? Кто этот человек и почему я решила, что я – экскурсовод? А если я не экскурсовод, тогда кто я? И что я делаю в Очаговске?
Надо было оставить ключи и уйти, но я не ушла: три часа прошло, и только после этого я сделала так, как просил человек, похожий на гимнаста. Я повесила ключи на вешалку в коридоре и закрыла дверь. Плотно. Я вышла из подъезда. Двор был пуст, старик в тапочках, сидевший на лавочке, исчез. Никого. Я заплакала. Старик, как оказалось, был моей последней каплей.
На следующий день я пришла в турбюро на час раньше. Заварила кофе. Посмотрела на молчаливую телефонную трубку: вдруг она зазвонит? Потом подошла к зеркалу и увидела в нем себя и вчерашний день – весь. С этим днем у меня началась новая жизнь. Или – продолжилась старая, упрямая старая жизнь, верная привычному распорядку. Ничего не изменишь за один день, но и сам день – не изменишь. Обойдемся без слез.
Марина Ивановна появилась ровно в десять часов утра. Снимая красную кожаную куртку, она спросила:
– Кочужный Женя, Евгений Харитоныч, звонил?
– Звонил, – ответила я.
– Провела? – спросила Марина Ивановна.
– Провела, – сказала я, – вот пятьсот рублей. Это за «Очаговск купеческий».
– Не сорвался?
– Куда?
– Не бухал? Пил Кочужный что-нибудь, Люсь? Я с тобой разговариваю, отличница…
– Не знаю.
Марина Ивановна вынула из сумки коробку конфет. Открыла ее и поставила передо мной:
– Угощайся. Вчера купила. Свежие, без червей. Ешь, малютка, не бойся, порадуй бабушку. У нас рядом с домом новый магазин открыли, называется «К чаю». Долго не продержатся первооткрыватели, это тебе не «Пятая точка». Что ты на меня смотришь? Что? Кочужный – головная боль. Он раз в сто лет к нам приезжает, а память о себе оставляет такую, ни в какие пятые ворота эту память не вставишь. В «Колосе» после него и бабы его, доцентки какой-то из Уссурийска, шесть пакетов – вот такенных – вынесли… из-под разных алкогольных жидкостей, крепких и послабже. Ну, беда, понимаешь? Мой полицай, Мугачача мой, сообразительная у него голова, подсказал, как Женьку с лыжни убрать, как из пьянки вывести. Чтобы он трезвым и вовремя до Москвы доехал, чтобы жена и дети ему рады были, как себе самим. Чтобы целовали его и обнимали: «Папа вернулся!» Мугачача мне посоветовал: ты его в турбюро направь, Люськину красоту распиши, научи, как подойти, пусть она с ним по городу походит. Я, конечно, возмутилась. Засомневалась я, говорю: а вдруг она ему даст? А Мугачачев, козел, говорит: Люська – не даст. Она хорошая, честная девушка. Она завлечет, но не специально… она о литературе и вообще о жизни говорить может… с любого места… умная, говорит, Люся наша. Она Евгения Харитоновича затуманит слегка, он уши развесит, а тут уже и поезд на Москву… надо уезжать… так и получилось, да?
Оказывается, мой праздник не кончился. Сатурналии космических беспризорников продолжаются: звезды говорят – рабы свободны, а свободные – не совсем… попались. Марина Ивановна не виновата, желтогубый Мугачачев – просто красавец. Евгений Харитонович… был настоящий, стал – какой есть. Выходит, праздник не кончился, он еще долго будет со мной.
Я встала из-за стола, подошла к Марине Ивановне и слегка пожала ее мягкую руку. Лицо у Марины Ивановны тоже вдруг стало мягким – от удивления, от внезапной детской озаренности, как будто лицо, настоящее ее лицо, на мгновение проступило сквозь маску.
Слова, которые она говорила, шли потоком, и он был фальшив, но и не стремился казаться правдивым. Марина Ивановна открыла окно, села за свой стол, закурила… пустые слова, криво и косо пародируя детство, пошли:
– У меня в шестом классе мальчик был, до девятого класса дружили, а потом я ему замену нашла… на раз, а он не простил… я тоже его не простила, представляешь, всю жизнь его помню. А с Женькой, Люсь, ты меня как-нибудь извини… я же за тебя… нельзя жить так, одной. Надо как-то брать что-то. Пока есть, Люся, чем, не унижаясь особо… а то, видишь ли, Сумкин ей не хорош. Сумкин, значит, из другого теста, нам таких не надо, которых, мол, из дерьма делали. Да? А ведь и он – человек. Не дерьмо, если приглядеться повнимательней. И я человек, и Мугачачев – тоже. А вот Евгений Харитонович – под большим вопросом у нас. В книжки одно загоняет, а сам вон чего… при живой жене, при детях… при всех… он заслужил… чума его забери… такой заводной… был, лет десять назад, просто пыпец, я других таких не знаю… все меркнут, никто не дотягивает… даже Веркин зять, майор Харитонченко, в сравнение не идет. Ты не сердись на меня… ты же умная… ты понимаешь… грибок чайный как? Не загубила? Промывать не забывай. Пьешь… пей, тебе надо, тебе еще жить да жить…
И второй день кончился. И третий начался, а потом наступил четвертый, и пятый за ним, и шестой, а на седьмой день Марина Ивановна сказала, что Сумкин насмерть отравился… говорят, нарочно.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Скоро время уличных огней...

    Была на выставке с Е. М. и М. С. , потом была короткая лекция, а потом мы гуляли — шли по Москве, в теплом воздухе: разговаривали, само собой, о…

  • "Заводи" Николая Гумилева

    "Заводи" Гумилева -- из любимых стихотворений. Вчера ночью его перечитывала. И сегодня -- несколько раз. Днем и сейчас, приехав домой. Была у Г. К.…

  • Сергей Довлатов

    Сегодня день рождения Сергея Довлатова. Он, конечно, писатель без оговорок. Без прилагательных. Настоящий. Довлатов придумывал, как писателю и…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments