?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Беспризорники
m_v_dmitrieva
Беспризорники

Иногда люди похожи на кошек, иногда – на собак, иногда на черта в ступе. Хорошее слово – «иногда».
Иногда, например, лучше рвать по живому, чем штопать – по нему же. Иногда лучше выбросить любимую вещь, которую долго носил, с которой свыкся. Взять и выбросить, а не латать. Да, глупый вопрос, скучный: можно ли выбросить человека? Забыть о нем, не вспоминать… Больше всего на свете человек ценит заработанную свободу. Ту, которую он оплатил. Собою. При этом он ценит и любовь, а с ней и то, с чем она иногда бывает сопряжена: человек ценит покой и тепло. Он быстро к теплу привыкает, но просится время от времени на морозец – глотнуть свежего воздуха. Понюхать, так сказать, железной логики. Что же делать? Делать нечего: так одинаково устроены разные люди.
Я живу в Очаговске. Нормальный город. Женщины разводят на подоконниках затейливые растения, ухаживают за ними аккуратно. Растения, приветствуя заботу, уходят в рост и превращаются в деревья. Почти за каждым окном наших очаговских домов вы увидите настоящий сад. Иногда в одном из таких садов вы заметите пятнистую кошку, смотрящую на вас невидящими глазами.
Мужчин в Очаговске мало: многие уезжают на заработки в Москву, домой приезжают редко, а иногда и вовсе не приезжают. Однако кое-кто остается верен своей малой родине. В Очаговске есть военная часть, здесь работают те, кто в Москву не уезжает. Есть полиция и служба доставки пиццы. Есть троллейбусный парк и маршрутное такси. Нельзя сказать, что население Очаговска медленно убывает. Нельзя сказать, что оно увеличивается. Скажу так: город тихо живет.
Я работаю в турбюро. Оно так и называется -- «Турбюро». Утром я прихожу на работу: поливаю цветы – драцену и брахихитон, завариваю кофе и жду звонка. Но телефон в нашем турбюро звонит редко. А неделю назад – вдруг зазвонил. Я даже подумала: а надо ли мне снимать трубку. Может, ошибся кто-то номером. Я трубку сниму, а меня обругают. Так уже было, один раз. Телефон зазвонил, я сказала: «Турбюро», а мне в ответ – непечатное слово из пяти букв. Какой-то вялый мужской голос. Пьяниц у нас в Очаговске мало, под забором никто не лежит: все как-то по домам распределяются. Бывают, не буду врать, иногда уличные скандалы, но это в основном у пивного бара «Пятая точка». Вечером там обычно собираются мужчины и женщины – потанцевать и так далее. Направляющихся туда, все, включая самих направляющихся, называют идущими в задницу. Само собой, случаются у «Пятой точки» всякие неприятные истории. Никого они не удивляют… город наш живет тихо.
У меня – после этого случая с ошибочным звонком – на лице выступили какие-то пятна. Марина Ивановна, директор нашего турбюро, сказала, что это экзема – на нервной почве. Сказала, что мне надо завести дома комбучу – чайный гриб, в нем много полезных бактерий. Я согласилась. Марина Ивановна обрадовалась, что я такая покладистая – и развела турусы на колесах, начала свой обычный разговор:
– Вот что с женщиной мужская острастка делает, даже вялая. На расстоянии, а пробрало. Пятнами вся пошла, а то – все книжки философские читает, журналы умные выписывает, а замуж у нас кто пойдет? Не брукайся, Люся. Я тебя за сержанта Сумкина сосватаю. От него жена сбежала. Спуталась с каким-то хмырем из Калуги. Коза. Пыпец наступил… ичейке общества.
Марина Ивановна иногда перевирает буквы в словах, например, она говорит – «пыпец», «ичейка общества», «дымофон», «брукаться» – и так далее. Это она нарочно за своей речью не следит, так как Марина Ивановна – мать-одиночка с двумя высшими образованиями, библиотечным и экономическим. Мужа она прогнала, он у нее работы лишился, а семейный бюджет, как выразилась Марина Ивановна, нахлебников не любит.
К нам в турбюро – раз в месяц – заходит статный полицейский Мугачачев. Они с Мариной Ивановной едут «на объект» – в гостиницу «Колос»: «проверить, как там и чего…». На следующий день директор на работу не приходит: у нее болит голова. У Мугачачева – желтые губы. Марина Ивановна говорит, что это у него от больной селезенки. Это все, что я знаю про личную жизнь директора турбюро. По-моему, я знаю слишком много, но виду не подаю: зарплату мне платят исправно, а чужие дела меня не касаются.
Неделю назад, когда зазвонил телефон, а я подумала, что меня снова какой-нибудь не туда попавший нечаянно обругает, я работала в турбюро одна. Вчера к директору приходил Мугачачев, а сегодня у нее, после поездки с Мугачачевым в «Колос», по традиции, болит голова. Марина Ивановна лечится дома… а телефон звонит. Я сняла трубку – не сняла, конечно, а нажала на кнопку, и услышала:
– Не могу…
Я уже было решила, что это снова кто-то ошибся, но голос в телефоне спросил меня:
– Турбюро?
– Да. Люся Мыльникова. Готова вам помочь.
В телефоне откашлялись, мне показалось, что за кашлем скрывался смех.
– Здравствуйте, Люся. Я – гость в вашем городе. Приезжий по делам. И вы можете мне помочь. Организуйте мне экскурсию по Очаговску, на сегодня. Можно? – спросил меня приезжий по делам.
– Представьтесь, пожалуйста, – попросила я.
– Евгений Харитонович, Женя, – представился незнакомец.
– Евгений Харитонович, у нас есть два экскурсионных маршрута. Один – «Очаговск купеческий», второй -- «Очаговск – город партизан», есть еще «Очаговск литературный», с посещением музея – усадьбы поэта Торского, но сегодня этот маршрут невозможен… надо заранее договариваться с музеем…
Евгений Харитонович снова откашлялся.
– Выбираю первый, – сказал он.
– «Очаговск купеческий»? – спросила я.
– Люся, вы гений, – сказал Евгений Харитонович.
Мы договорились встретиться у памятника Юрию Гагарину. От него обычно начинается наш первый экскурсионный маршрут. Я сказала Евгению Харитоновичу, что я буду в бежевом плаще и с темно-синей сумкой. Он про себя ничего не сказал:
– Узнаемся как-нибудь.
Я сразу узнала Евгения Харитоновича, так как у памятника он стоял один. Ну почти. Справа от головы Юрия Гагарина, улыбающейся небу с высокого постамента, громко смеялись подростки, похожие на злых, очумевших от праздности гномов. Почему я так не люблю людей?
Евгений Харитонович меня не заметил, он увлеченно разговаривал с кем-то по мобильному телефону. У меня было время, чтобы его рассмотреть. Худой, лет пятидесяти с небольшим, почти лысый. В растянутом свитере, торчащим из-под простецкой куртки, импортной, это сразу видно. Наконец, он меня заметил и помахал мне рукой. Я подошла, мы поздоровались… я предложила гостю нашего города экскурсионный талон.
– Экскурсия стоит пятьсот рублей, – сказала я.
– Всего-то, – сказал Евгений Харитонович и посмотрел мне в глаза.
Глаза его мне не понравились: они темные, внимательные – глаза умного человека, но в них сжимается, прячась, какая-то нечеловеческая… нет, не тоска, месть. Уверена, с такими глазами невозможно видеть другого человека без искажений.
Евгений Харитонович, поблагодарив меня за экскурсионный талон и спрятав его в сумку, достал из заднего кармана брюк пятисотенную, протянул мне. Я предложила:
– Начнем нашу экскурсию. Мы нахо…
Евгений Харитонович меня перебил:
– Поедим где-нибудь, а? Где у вас тут можно поесть?
– В пяти шагах от нас, на главной улице города Очаговска, в здании ремесленного училища, построенном в 1902 году, в основном – на пожертвования купца Пожедякина, ныне находится пиццерия «Неаполь плюс». Посмотрите налево. На первом этаже. Видите вывеску?
– Вижу, на вывеске написано: «Неаполь плюс». Почему вы нервничаете? Вы не бойтесь, я не маньяк, – заверил меня Евгений Харитонович.
– Я вас совсем не боюсь, – призналась я.
Я правда его не боялась.
Мой единственный за эту весну клиент улыбнулся:
– А вот я вам не верю. Что-то во мне вам категорически не нравится, да?
Я кивнула.
– Нам с вами вместе часа два придется ходить, может и больше… так что признавайтесь прямо здесь, в самом начале нашего, как вы говорите, маршрута. Что вам во мне не нравится? Лысина? Зубы у меня, между нами, свои. И сразу, уж заодно, скажите… почему вы – Люся, а не Людмила, например? – поинтересовался Евгений Харитонович.
– Мама так назвала. В честь Людмилы Гурченко. Ее неполным именем. Я по паспорту – Люся, не Людмила… Рядом со зданием, в котором до революции располагалось ремесленное училище, мы видим сквер имени Ивана Дзюбака, жители Очаговска называют его «плакучим раем» или «Плакучкой». Почему – раем? Потому что, как мы видим, в сквере растут красивые плакучие ивы.
– Невежливые в Очаговске экскурсоводы, – заметил Евгений Харитонович. – Я задал вам два вопроса, вы ответили на один, а потом начали смешить меня… зачем-то… сквер носит имя товарища Дзюбака. Чем же вышеупомянутый Дзюбак так отличился?
– Иван Дзюбак – командир партизанского отряда, погиб от рук фашистских захватчиков, – сказала я.
– Эту информацию надо как следует переварить. Чтобы вовек не забыть имя героя. Давайте зайдем в пиццерию и закажем пиццу. Я, если честно, проголодался. Я вас угощаю… – сказал Евгений Харитонович и взял меня под руку.
И мы пошли. Идти-то – пять шагов, не буду же я из-за пяти шагов вырываться.
В пиццерии малолюдно. Только мы с Евгением Харитоновичем и еще две женщины, похожие друг на друга (видимо, мать и дочь), обе молча ели пиццу.
– Сядем у окна, – сказал Евгений Харитонович и тяжело опустился в кресло.
Я подумала, как странно: человек устал, не расположен к долгим прогулкам, а экскурсию зачем-то заказал. Подошла официантка. Улыбаясь, протянула мне и Евгению Харитоновичу две светло-коричневые папки – меню. Изучая меню, Евгений Харитонович спросил:
– Что же вас во мне настораживает?
– Глаза.
– А что с ними такое? – удивился Евгений Харитонович: – Косят, что ли? Или, может, бегают?
– У вас глаза, как у Хайдеггера, – сказала я и покраснела.
– Ого, как у Хайдеггера. Книжки читаете… с утра и до утра. Не замужем? Не замужем, но это ничего… еще не оформился в природе такой жених, чтобы был вам под стать: чтобы и Хайдеггера и, как говорится, так далее…
Тут Евгений Харитонович захохотал, утробным, как я определила, нутряным смехом. У него случился легальный выход положительных эмоций. Видимо, для Евгения Харитоновича – редкий. Я чувствовала себя странно: как будто я этого человека давно знаю. Как будто это не он к нам в Очаговск приехал, а я к нему приехала – не в Очаговск, а в какую-то неизвестную местность. В город Эн.
Оказывается, можно равномерно распределиться сразу в двух – полярных, казалось бы, – интонациях. Мне было спокойно и тревожно – одновременно. Я сказала:
– Замуж совсем не хочется… вот совсем.
– А вы там были? Не были. Но уверены, что это – не для вас. Интересно. Вы слишком разборчивы, Люся. Я на вашем месте тоже был бы таким… родись я здесь и будь я женщиной. Слушайте, а вы были в местных Мошонках? А в Козельске? Тут, недалеко от вас, километров пятьдесят. Заметил, когда в поезде ехал: стоят в лесу два указателя, рядом стоят, и оба показывают в одну сторону. А? Ничего, да? Я их только в этот раз увидел… Россия – страна вечных аберраций… ну, отклонений. Иносказательность так и пляшет в нашей родной топонимике…
– В Мошонках родился Павел Фактурин… – сказала я.
– Еще один партизан?
– Еще один врач-педиатр, он детей от рахита лечил, профессор Санкт-Петербургского педиатрического медицинского университета.
– Серьезные люди – ваши земляки, – сказал Евгений Харитонович: – Тогда я, преклоняясь перед прошлым и будущим славного края, предлагаю вам – не без риска – пиццу-ассорти, в состав которой входят тунец и креветки. А мне… тоже ее. И чай… Или, может, кофе?
– Кофе, спасибо, – поблагодарила я.
Пока мы ждали пиццу, я рассказала Евгению Харитоновичу про его глаза. Он настоял. Сказала, что в них, как мне кажется, спрятана мстительность. Что, как ее не прячь, а она все равно упрямо высверкивает в зрачках. Евгений Харитонович, слушая меня, сделал вид, что задумался о чем-то своем, а на самом деле – он прятался и скрывался, но от кого? Что-то в нем с чем-то боролось и борьба эта слишком, по-моему, затянулась. Оба мы замолчали. Евгений Харитонович первым продолжил разговор. Взяв ироничный тон, он при этом говорил серьезно:
– Допустим, Люся, все проще, и вы ошибаетесь. Но вы – внимательная, это хорошо. Но не хорошо для вас, вы можете всю жизнь пронаблюдать, не участвуя в ее, скажем так, сатурналиях… а ведь в праздниках есть свобода – даже у рабов. И преступников в праздничные дни не наказывают – нет ни на ком греха, понимаете? За праздниками приходят будни, где все поделено: есть те, кто управляет, и те, кем управляют, и все – и те, и другие – обязаны подчиняться системе. И преступники так и кишат в наших буднях, и нечистая совесть глядит на вас – норовит лишить энергии, подавить, и безразличие – не только к дальним, но и к ближним, всё умещается в этих днях… Вам, по молодости лет, они кажутся однообразными, но будни – это наш долг… осмысленная жертва -- системе, логике, науке… по-моему, я вам лекцию читаю, извините.
Принесли пиццу. Евгений Харитонович ел мало: он смотрел в окно, это сначала, а потом – на то, как я ем. Я старалась есть аккуратно – не быстро, но есть очень хотелось. Кофе в моей чашке почти закончился, я спросила Евгения Харитоновича:
– Вы в командировку приехали?
– Конечно. Как бы в противном случае я оказался в вашем Очаговске? Не обижайтесь. Вижу, вы – патриот своей маленькой отчизны. Меня пригласили в ваш вуз: на конференцию. Отработал. Сегодня – домой… в Москву. Прошу вас о маленькой услуге. Не откажите старику.
– Вы не старик, зачем вы кокетничаете? – сказала я.
– Привычка. С детства любил привлекать к себе внимание женщин. Не могу удержаться, видит Бог. Люся, чудесная вы какая… открытая. Мы с вами, если вы не возражаете, изменим ваш типовой экскурсионный маршрут. Мы просто погуляем по городу. Осмотрим все ивы… в сквере имени товарища Дзюбака. Пройдемся мимо вашей знаменитой «Пятой точки». Ну, не вашей, а вашего города. Культовое, говорят, место…
– Обычный пивной бар. Только дорогой. И помещение просторное. Там танцуют вечерами.
– Вы там когда-нибудь танцевали?
– Ни разу.
– Вы мне напоминаете героиню одной знаменитой пьесы… американского драматурга Теннесси Уильямса.
– Лауру Уингфилд? Я на нее совсем не похожа.
– А на кого вы похожи? Там, в «Стеклянном зверинце»?
Вопрос Евгения Харитоновича меня врасплох не застал. Я его себе не раз задавала. Поэтому я ответила, не задумываясь:
– Сейчас – ни на кого. Потом, лет через пятнадцать, я буду похожа на Аманду Уингфилд. Буду так же хлопотать о будущем своих детей, вспоминая при этом свое прошлое. Буду делать вид, что я – жизнелюб.
Евгений Харитонович, изучив принесенный официанткой счет, сказал равнодушно:
– Пожалуй. Так и будет. Жизнь не делает женщину лучше, она делает ее смекалистой и наивной. С годами шансов взять умом – все меньше. Я вас сейчас снова спрошу… Можно?
– Я уже привыкла, – сказала я.
Евгений Харитонович снова сделал вид, что откашлялся. Это он опять – подавил в себе смех.
– Быстро, – сказал он.
– Что – быстро? – спросила я, хотя знала, что он хочет сказать, что я быстро привыкла к его вопросам. К нему, значит, привыкла.
– Проехали. Сейчас – по сценарию – мой вопрос к вам. Вы разрешили мне его задать, поэтому, как на экзамене, сосредоточьтесь и хорошо подумайте. Мой вопрос: каким словом, подчеркиваю – одним словом, вы могли бы меня охарактеризовать. Вперед…
Слово это мелькнуло у меня еще тогда, когда Евгений Харитонович меня не видел и, стоя у памятника Юрию Гагарину, разговаривал с кем-то по мобильному телефону. Это слово – «беспризорник».
– Беспризорник, – сказала я.
Снова в глазах Евгения Харитоновича появилась мстительность. Он кивнул официантке, уносящей счет.
– Меня можете – одним словом? – спросила я.
– Я не такой внимательный, как некоторые. Я возьму ваше слово, которым вы меня определили, и накину его на двоих, на меня и на вас. Получается, что мы с вами – кто?
– Беспризорники, – послушно продолжила я.
– Именно. Причем не какие-нибудь, а космические. Пора гулять по улицам. Нам с вами надо осмотреть, тщательно и со всех сторон, плакучий рай, носящий имя славного партизана, товарища Дзюбака. Надеюсь, вы не против, Люся?
Я была только «за». Я никогда не гуляла в нашей «Плакучке» с кем-то, кто знает про меня всё. В сквере мы, не сговариваясь, принялись восхищаться ивовыми шатрами («Как хороши и прекрасны русские скверы весной, особенно прекрасен сквер имени товарища Дзюбака в городе Очаговске», – говорила я. «Дорогие друзья! Приезжайте в Очаговск – любоваться деревьями и нашей Люсей», – продолжал Евгений Харитонович). Мы с Евгением Харитоновичем договорились до того, что он предложил скверу новое имя – сквер имени Люси, самой хорошей и самой беспризорной девушки – «вообще, не только в Очаговске». Мы не сразу заметили, что в сквере мы не одни. У ивы, прислонясь к ней спиной, сидел, вытянув короткие ноги, бородатый человек неопределенного возраста. Волосы его, лицо, руки и одежда были покрыты коркой старинной грязи, похожей на глиняные доспехи воина неизвестной нам, шуточной армии.
– Пойдем, – сказал мне Евгений Харитонович.
Я достала из сумки мелочь. У меня в сумке для мелочи есть специальный карман, так удобней с ней справляться. Евгений Харитонович нахмурился. Ему не понравилось, это я заметила, что я отвлекаюсь от продуманного им сценария, что я выхожу из него… и виной тому – какой-то нечаянный бомж. Бородатый человек протянул навстречу моей руке глиняную ладонь. Стараясь не касаться его ладони, я коснулась ее. Ладонь была холодной. Бомж крикнул весело:
– Дай Бог здоровья, красавица.
Я ответила:
– И вам.
Теперь и мне захотелось уйти. Я сказала, продолжая веселую игру, в которую мы с Евгением Харитоновичем начали играть, оказавшись в «Плакучке»:
– Переходим к следующему объекту… к знаменитому и невероятно привлекательному для жителей города и его гостей пивному заведению с двусмысленным названием «Пятая точка».
– Я передумал, – сказал Евгений Харитонович. – В очаговскую задницу мы не пойдем, это как-то совсем пошло. Мы пойдем, а куда мы пойдем? Нет, мы сначала позвоним, договоримся, а потом – пойдем… Холодно на улице, Люся…
На улице, и правда, было холодно: дул пронзительный, почти зимний ветер. Казалось, что вот-вот пойдет снег. Евгений Харитонович чихнул. Он что-то выискивал в мобильном телефоне.
– Слушай, а какой дешевый в вашем городе квартирный вопрос, и зачем я в этом «Колосе» вашем три дня жил, лучше бы квартиру снял. Вот дурак… – сказал, не глядя на меня, Евгений Харитонович.
Он нажимал на клавиши мобильного телефона – набирал номер.
– Здравствуйте, добрый день… – сказал Евгений Харитонович неизвестному абоненту: – Мне нужна однокомнатная квартира, в центре… часа на три… да… да… конечно… вполне… спасибо… когда? хорошо, я запомнил адрес. Вы нас встретите… у подъезда? Спасибо.
– Ну вот, я договорился. Через полчаса мы должны стоять у первого подъезда дома номер семь. Улица Грубинина, где такая? – спросил меня Евгений Харитонович и снова взял меня под руку.
– Это близко. У реки. Надо спуститься по улице Луначарского, там, кстати, мы увидим церковь Вознесения, красивая, в стиле позднего барокко.
– Не снесли? Удивительно. В советские времена в храме Вознесения прижился городской архив. Я угадал? – спросил Евгений Харитонович, чуть сжав мою руку, как будто проверяя, здесь ли я.
– В советские времена в здании церкви был морг…
– Не будем о грустном. Я думал, если не архив, то, может, хотя бы планетарий. Хотя откуда в Очаговске планетарий? Городу Очаговску некогда, ему -- не до звезд.
И мы пошли. Сначала мы шли вниз, по улице Луначарского. Время растягивалось, город расползался, уступая нас, меня и Евгения Харитоновича, плакучей бесконечности. Внизу, у реки, заросшей непроходимым кустарником, на улице Грубинина, я мысленно повторяла одну и ту же фразу: форель разбивает лед, форель разбивает лед…
То, что я не смогу его забыть, это плохо, так как я уже кое-что о себе знаю: я мыслю беспорядочно и нечаянно, я никогда не смогу вырабатывать суждения, претендующие на истину. Уверенности никогда не будет в моих глазах. А у Евгения Харитоновича готовых истин столько, что он делится ими с другими, щедро и безошибочно распределяя себя по людям, по будням и по праздникам. Но разве дело только в этом? А в чем?
– Не скучайте, Люся, и не бойтесь, я плохой человек, но при этом могу быть порядочным… Веришь? – спросил меня Евгений Харитонович.
– Убийственная логика, – сказала я.
Евгений Харитонович бодрился:
– Я, выходит, убийца? Наемный или… работаю на себя? В любом случае, нет мне прощения: я нападаю на девушку, ведущую меня за собой.
Говоря это, Евгений Харитонович, засмеялся, но так, что лучше бы он заплакал. Не знаю, что лучше... не знаю. Мы пришли к дому номер семь: трехэтажному, желтому и тихому. У первого подъезда, на лавочке, сидел старик в домашних тапочках.
«Не мерзнет», – подумала я.
– Закаленные в Очаговске старики, – сказал Евгений Харитонович и достал мобильны телефон:
– Я звоню нашему ангелу-хранителю, сейчас он нас впустит в этот замурзанный рай.
Но звонить не пришлось. Дверь подъезда открылась и из него выпорхнул, похожий на гимнаста, стройный молодой человек. Овальная пряжка на его джинсах сверкнула и погасла. Металлические олени, совпав рогами, как могли, украшали пряжку. В левой руке молодого человека держались ключи, а в правой – рулон туалетной бумаги. Что-то еще было зажато у него под мышкой, какой-то цветной изящный баллончик.
– Виктор, – представился он и тут же перешел к делу:
– Две тысячи по тарифу. Маленький инструктаж: в комнате не курить, кладовку не закрывать – там белье сушится. Полотенца на пол не бросать. Уходя, не забудьте оставить ключи. Повесите в коридоре – на вешалку, а дверь прикроете, но плотно. Ибо всякое бывает.
Заметив мой удивленный взгляд (меня удивило вычурное «ибо», никак не совпадающее с полагаемыми сейчас обстоятельствами), молодой человек виновато улыбнулся:
– Вы же почасовые, а у меня в двушке на Луначарского бумага кончилась, туда тоже клиенты через полчаса заезжают – шестеро, на сутки! Вот я и взял… вам одного рулона, надеюсь, хватит? А это, – молодой человек дернул плечом, – это освежитель воздуха… он вам, думаю, вообще не пригодится.
– Какой вы, однако, жестокий, – сказал Евгений Харитонович, а потом вдруг спросил:
– Простите, вы случайно не гимнаст?
Молодой человек засмеялся:
– Я просто ем мало, вот и все. У меня три бизнеса: один -- этот, другой – тот, лучше не спрашивайте, какой, а еще я новогодние елки сажаю, выращиваю из семян. Требуется мобильность… кручусь, бегаю… Посевная началась… елочная… для столицы стараемся…
– Успехов вам в делах новогодних, – отдавая молодому человеку деньги, сказал Евгений Харитонович.
– Приятного вечера, – сказал молодой человек и, забыв о нас навсегда, побежал к своему белоснежному автомобилю.
В квартире пахло мокрым бельем. Напротив широкой кровати, на безмятежно лиловой стене, висел громадный телевизор, шторы – плотно задернуты. Окно на кухне открыто, но ничего не слышно. Какая-то абсолютная наступила тишина. Евгений Харитонович посмотрел на меня внимательно, как будто хотел спросить: «Ты зачем сюда пришла? К кому?» Будем считать, что он спросил. У Евгения Харитоновича зазвонил мобильный телефон… он звонил и звонил, целую вечность.
– Мы вот как поступим, – сказал Евгений Харитонович: – Мы вот что сейчас сделаем, я сейчас выйду, на пять минут… в магазин… надо купить коньяку или виски, или лучше, может, водки, а ты меня здесь подожди.
– Хорошо, – сказала я, – жду.
Но Евгения Харитоновича уже не было в квартире. Он ушел.
Что же я делаю здесь и что мне делать дальше… Он думал, я думала, мы думали… о чем мы думали? Что вообще произошло в этот день? Кто этот человек и почему я решила, что я – экскурсовод? А если я не экскурсовод, тогда кто я? И что я делаю в Очаговске?
Надо было оставить ключи и уйти, но я не ушла: три часа прошло, и только после этого я сделала так, как просил человек, похожий на гимнаста. Я повесила ключи на вешалку в коридоре и закрыла дверь. Плотно. Я вышла из подъезда. Двор был пуст, старик в тапочках, сидевший на лавочке, исчез. Никого. Я заплакала. Старик, как оказалось, был моей последней каплей.
На следующий день я пришла в турбюро на час раньше. Заварила кофе. Посмотрела на молчаливую телефонную трубку: вдруг она зазвонит? Потом подошла к зеркалу и увидела в нем себя и вчерашний день – весь. С этим днем у меня началась новая жизнь. Или – продолжилась старая, упрямая старая жизнь, верная привычному распорядку. Ничего не изменишь за один день, но и сам день – не изменишь. Обойдемся без слез.
Марина Ивановна появилась ровно в десять часов утра. Снимая красную кожаную куртку, она спросила:
– Кочужный Женя, Евгений Харитоныч, звонил?
– Звонил, – ответила я.
– Провела? – спросила Марина Ивановна.
– Провела, – сказала я, – вот пятьсот рублей. Это за «Очаговск купеческий».
– Не сорвался?
– Куда?
– Не бухал? Пил Кочужный что-нибудь, Люсь? Я с тобой разговариваю, отличница…
– Не знаю.
Марина Ивановна вынула из сумки коробку конфет. Открыла ее и поставила передо мной:
– Угощайся. Вчера купила. Свежие, без червей. Ешь, малютка, не бойся, порадуй бабушку. У нас рядом с домом новый магазин открыли, называется «К чаю». Долго не продержатся первооткрыватели, это тебе не «Пятая точка». Что ты на меня смотришь? Что? Кочужный – головная боль. Он раз в сто лет к нам приезжает, а память о себе оставляет такую, ни в какие пятые ворота эту память не вставишь. В «Колосе» после него и бабы его, доцентки какой-то из Уссурийска, шесть пакетов – вот такенных – вынесли… из-под разных алкогольных жидкостей, крепких и послабже. Ну, беда, понимаешь? Мой полицай, Мугачача мой, сообразительная у него голова, подсказал, как Женьку с лыжни убрать, как из пьянки вывести. Чтобы он трезвым и вовремя до Москвы доехал, чтобы жена и дети ему рады были, как себе самим. Чтобы целовали его и обнимали: «Папа вернулся!» Мугачача мне посоветовал: ты его в турбюро направь, Люськину красоту распиши, научи, как подойти, пусть она с ним по городу походит. Я, конечно, возмутилась. Засомневалась я, говорю: а вдруг она ему даст? А Мугачачев, козел, говорит: Люська – не даст. Она хорошая, честная девушка. Она завлечет, но не специально… она о литературе и вообще о жизни говорить может… с любого места… умная, говорит, Люся наша. Она Евгения Харитоновича затуманит слегка, он уши развесит, а тут уже и поезд на Москву… надо уезжать… так и получилось, да?
Оказывается, мой праздник не кончился. Сатурналии космических беспризорников продолжаются: звезды говорят – рабы свободны, а свободные – не совсем… попались. Марина Ивановна не виновата, желтогубый Мугачачев – просто красавец. Евгений Харитонович… был настоящий, стал – какой есть. Выходит, праздник не кончился, он еще долго будет со мной.
Я встала из-за стола, подошла к Марине Ивановне и слегка пожала ее мягкую руку. Лицо у Марины Ивановны тоже вдруг стало мягким – от удивления, от внезапной детской озаренности, как будто лицо, настоящее ее лицо, на мгновение проступило сквозь маску.
Слова, которые она говорила, шли потоком, и он был фальшив, но и не стремился казаться правдивым. Марина Ивановна открыла окно, села за свой стол, закурила… пустые слова, криво и косо пародируя детство, пошли:
– У меня в шестом классе мальчик был, до девятого класса дружили, а потом я ему замену нашла… на раз, а он не простил… я тоже его не простила, представляешь, всю жизнь его помню. А с Женькой, Люсь, ты меня как-нибудь извини… я же за тебя… нельзя жить так, одной. Надо как-то брать что-то. Пока есть, Люся, чем, не унижаясь особо… а то, видишь ли, Сумкин ей не хорош. Сумкин, значит, из другого теста, нам таких не надо, которых, мол, из дерьма делали. Да? А ведь и он – человек. Не дерьмо, если приглядеться повнимательней. И я человек, и Мугачачев – тоже. А вот Евгений Харитонович – под большим вопросом у нас. В книжки одно загоняет, а сам вон чего… при живой жене, при детях… при всех… он заслужил… чума его забери… такой заводной… был, лет десять назад, просто пыпец, я других таких не знаю… все меркнут, никто не дотягивает… даже Веркин зять, майор Харитонченко, в сравнение не идет. Ты не сердись на меня… ты же умная… ты понимаешь… грибок чайный как? Не загубила? Промывать не забывай. Пьешь… пей, тебе надо, тебе еще жить да жить…
И второй день кончился. И третий начался, а потом наступил четвертый, и пятый за ним, и шестой, а на седьмой день Марина Ивановна сказала, что Сумкин насмерть отравился… говорят, нарочно.