?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Новый май
m_v_dmitrieva
Новый май

К праздничным дням, к майским красным датам, наш дом, как всегда, готовился заранее. Мать и бабушка варили холодец. Дед взялся чинить старый проигрыватель. Я был послан за пластинками на чердак. Исследуя содержимое старых картонных ящиков, я не торопился спускаться вниз. На чердаке, как мне показалось, запахло ванильными свечами. Я знал, что сейчас, закрывшись в своей комнате, моя тетка, высокая моложавая женщина, трет ноги воском, чтобы они блестели сказочным настроением приятного вечера. К тетке, как обычно -- только на майские, приезжает ее человек, живущий у бесконечной реки.

Человек этот пахнет илом. Он везет с собой много рыбы: сушеной, копченой, пропитанной скудным вызовом бесконечной реки. Зовут этого человека Николай Иванович. Он вдов уже давно, с теткой у него что-то вроде игры, растянутой на несколько скучных партий: они играют в нее в течение пяти лет, каждый раз – всего несколько дней в году. Время игры наступает в начале мая.

Николай Иванович, появляясь у нас в доме ежегодно, обещает увезти тетку к бесконечной реке, чтобы там зажить с ней семьей рыбака. Тетка в ответ бьет его широкой ладонью по затылку. Не больно, но Николай Иванович всякий раз делает вид, что поражен теткиной силой. Он сникает, низко опускает голову, как будто пытается лизнуть свою грудь языком, но при этом стесняется своего желания – из-за малой вероятности, что задуманное осуществится. Потом он достает свои дешевые сигареты и идет курить на веранду. Там он курит и разговаривает с Алей, теткиной дочерью, которая, как говорит моя мать, вышла в люди.

Аля умеет готовить настоящий штрудель. Ее вклад в праздничные дни нашей семьи в этом и заключается: на майские Аля готовит штрудель. Рядом с Алей приятно стоять: она пахнет корицей, в ушах у нее качаются серебряные цветы с жемчужными лепестками и изумрудными листьями. Муж Али живет во Франции. Уехал четыре года назад. Четыре года подряд, сразу после майских праздников, она собирается ехать к нему. Но все никак не уедет.

– Что мне здесь делать? – спрашивает Николая Ивановича Аля.
Тот в ответ, конечно, молчит, зная, что Алю легко обидеть. Моя сестра не имеет обычного женского счастья. Муж у нее есть, но только в паспорте. Во Франции он пишет книгу «Признание женщины» – роман, перевернутый эпос. Он – на эпос налег, а жена – здесь… Главным действующим лицом романа является путешествующая женщина. Влюбленная в своего несуществующего мужа, она стремится признать его… и ошибается, и напропалую грешит. Она признает его, не стесняясь, в любом – в первом встречном, так сильна ее вера в то, что ее муж не умер.

Так, покорная замыслу Алиного мужа, она шаландалась до тех пор, пока ей не попался некто без имени, какой-то прозорливый сумасшедший. И она ему, значит, тоже попалась… Этот некто не стремится утешить ее чувственным, пошлым и хлопотным, трюком. Чтобы потом, закончив с цирком, исчезнуть навсегда. Он остается с ней, и они путешествуют вместе, развлекая друг друга разговорами о бесславных личностях, о том, какие в жизни бывают реванши. Вот об этом роман, если коротко. Во всяком случае именно так передала мне его содержание несчастная Аля.

Муж Али из хорошей, обеспеченной и тихой семьи. Аля не нуждается в деньгах. Моя мать говорит: в шкатулке у нее лежит сапфировое ожерелье – подарок матери мужа на свадьбу. А толку? Муж все равно не зовет ее к себе, в заграничный дом, расположенный где-то в горах Прованса. Приглашения нет.
– Сам уехал, а ее не зовет, – говорит бабушка.
– Свободная планировка, – говорит дед.
– Свинство это, а не планировка, – говорит моя мать.
– Что-то рыбки захотелось, – говорю я.
Обычный наш праздничный разговор...

Да, пора бы уже Николаю Ивановичу известить нас о своем приезде…

Как только поезд привозит Николая Ивановича на вокзал, он тут же звонит тетке. Тетка улыбается как-то невнятно – то ли радостно, то ли сейчас заплачет – и всегда говорит одно и то же:
– Дождались рыбака.
Дед оживляется и говорит бабушке:
– Мечи, душка, на стол зелененькую.
– Любитель абсента, – говорит моя мать.
– На старт, – говорит Аля.
– Пакостно в пищеводе… как меня ноги носят, ума не приложу, – ворчит бабушка.
Она часто разговаривает сама с собой, но при этом из общего разговора никуда не отлучается – ни на секунду.

В роли абсента в нашем доме выступает бабушкина крыжовенная наливка. Кислая, но крепкая. Мать утверждает, что это никакая не наливка, а самогон на ягодке. Я не пробовал, так как меня зелененькая не привлекает.

Меня привлекает Аля, но я ее не люблю. Просто мне хочется стоять рядом с ней и смотреть, как она, мучаясь за двоих – за себя и за того парня, своего мужа, превращается – спасибо ветрам Прованса – в героиню романа, так и не поверившую в то, что никакого мужа у нее не было и нет. Заносчивость и сопротивление обстоятельствам, равнодушие к мелочам повседневной жизни, оберегающим людей от безумия, превращают Алю в потустороннее существо, которое невозможно любить, но и забыть нельзя.

Иногда, когда я вижу в тетке черты Али, я ловлю себя на собственном жестоком выводе: мне кажется, что тетка выполнила свое предназначение – она родилась лишь для того, чтобы на свет появилась Аля. Я хочу дождаться, когда Аля начнет стареть. Вот тогда я смогу от нее оторваться, или – навсегда останусь с ней. Думаю, я смог бы… я вообще выносливый, хотя дед, когда думает обо мне с высоты своих прожитых лет, называет меня хилым мальчиком.

Мы накрываем на стол. Я отвечаю за вилки и ножи, Аля – за бокалы и рюмки, мать приносит из кухни праздничную еду, бабушка заправляет салат майонезом. Дед раскладывает салфетки, следя за тем, чтобы все на столе двоилось.
– Душка, а почему сальце не двоится? В одном экземпляре сальце, надо его на два, – говорит он бабушке.
– Хватит и одного, – говорит бабушка.
Дед обижается:
– Тарелки жалко?
– Принеси из холодильника вторую тарелку с салом. Фольгу только сними, – обращается ко мне бабушка.
– Дед-салоед, – говорю я и ухожу на кухню.

Наш праздник по-настоящему начинается только с приездом Николая Ивановича. Мы его ждем и, по привычке, посмеиваемся над теткой. Мать говорит:
– Весна на Заречной улице…
Бабушка машет рукой:
– А толку-то… на три дня.
Аля, не глядя на мать, замечает:
– Николай Иванович – единственный рыбак в нашей жизни.
– Крепкий. Добытчик. Не шалун, – говорю я про Николая Ивановича.

Тетка накрасила губы красной помадой. Она смотрит на часы. Вот-вот Николай Иванович приедет на вокзал, позвонит и… мы начнем его ждать. Пока мы его ждем, каждый снова скажет какие-нибудь слова. Бабушка скажет – про тетку:
– Нафуфырилась, и чего?
Дед скажет Але:
– Рыба имеет свой запах, рыбий. А не другой. Это я к тому, что у каждого – свой вкус…
Аля отмахнется:
– Не надо продолжать.
– Холодец, наверное, почти застыл, – скажет мать.
Я ничего не скажу, так как мне уже все известно. Никто еще не знает, а я уже знаю: не приедет на этот раз Николай Иванович – майские отмечать. И рыбу не привезет…

Он этой рыбой на рынке торговал. Я его на прошлой неделе в городе видел. Торговцем заделался наш привычный гость. Я, чтобы Николай Иванович меня не заметил, спрятался – за белым телом старого морозильного устройства. Передо мной – на прилавке – три гранатовых холма и лимонные россыпи… я удивляюсь и смотрю.
Рядом с Николаем Ивановичем стоит, прижавшись к нему ровным вязаным боком, женщина с неестественно большими глазами. Она тихо поет:
– Рыба, рыба, рыба…

Я все пытался разглядеть, увидеть в лице Николая Ивановича то замечательное выражение, которое бывает у того, кто доволен своей судьбой. Ну, или скромнее: сложившимися обстоятельствами. И ничего не разглядел. Вдохновения не было в лице Николая Ивановича, оно вообще ничего не выражало. Торговля у них с его большеглазой маркизой шла вяло. Никто особо на рыбу Николая Ивановича не зарился. Я обрадовался: вот что бывает с тем, кто предает свой маршрут. Кто выпадает из истории, тот погибает бесславно… и рыбой тут не отделаешься… судьбу не купишь… Николай Иванович зевнул, отвернувшись от своей спутницы.
– Спи, засыпай, Николай Иванович… и прощай, – упрашивал я тихо. И ушел. Дома я никому не сказал про то, что видел Николая Ивановича на рынке. Не хотел портить наступающий праздник. И когда он наступил – тоже молчал.

Сначала я боялся, что Николай Иванович все-таки придет, и что будет тогда? Тетка, само собой, сразу поймет, что ему больше некуда ее звать. Кончилась бесконечная река. Высохла и оборвалась…

Прошел почти час. Николай Иванович не позвонил.
– Садимся за стол, – решил дед.
– Вот и правильно, – сказала бабушка.
Все сели за стол. Мать сказала:
– С наступающими.
– Ура трудящимся, – поддержал я ее.
Дед, мать и тетка выпили по рюмке зелененькой. Аля посмотрела на меня и кивнула. Мне показалось, она все поняла: поняла, что я знаю, что гостей сегодня не будет. Тетка молча ела салат. Бабушка включила телевизор. Аля сказала:
– Надо подышать на веранде.
– Я с тобой подышу, – сказал я.

На веранде Аля села в старое кресло, вытянула свои длиннющие ноги и улыбнулась легко.
– У меня билет на послезавтра, – сказала она.
– В кино? – спросил я.
– Во Францию. И у матери билет.
– Тоже – туда? – снова спросил я.
Праздник наш на этот раз получился – с билетами во все стороны. С уходящими и отъезжающими… рыбы нет.
– Она к реке решила ехать. К Николаю Ивановичу. Говорит, что сможет, наверное, жить с ним. Так она говорит… – уточнила Аля.
– Ну а ты?
– Муж позвал. Он роман закончил. Хочет мне прочитать. Целиком.
– Щедрый парень, – сказал я.
– А что мне здесь делать? – спросила меня Аля.
Да, четыре года ее уже не было здесь. Четыре года она была там, с ним. Не хотел я ей счастья желать, не мог. Что мне этот ее муж… когда я ее больше не увижу. Не смогу, как я привык, по-своему ее не любить. Я сказал:
– Николай Иванович сменил амплуа: он больше не верный жених, он у нас теперь герой-любовник.
– Не болтай… Мама стирать ему будет, готовить, пьяненького ждать… и так они проживут долго-долго… пока не забудут друг друга. Помнишь, как в «Скрипке Ротшильда»?
– Николай Иванович не придет. Его у тетки больше никогда не будет. Я его на рынке с большеглазой маркизой видел. Она к нему жалась, а он – ничего… – сказал я.
Аля посмотрела на свои ноги, потом – на руки, а потом – на меня.
– Так бывает у тех, кто долго ждет. Николай Иванович заждался… ему можно, а вам он завтра рыбы принесет, как обычно, – сказала Аля.
– Рыбу он на рынке пристроил, не будет никакой рыбы. На обручальные кольца зарабатывают, он и женщина его. Понимаешь? – спросил я.
– Она поедет к нему. Ведь поедет, – сказала Аля.
Я молчал, прислушиваясь к тишине. Я знал, что я точно ничего никому говорить не буду. Неземное лицо Али было спокойно. Как у Николая Ивановича, которого я видел на рынке, оно тоже – ничего не выражало. Ноль эмоций.
– Я скажу, я. Не бойся, – пообещала Аля.
Мы вошли в дом и увидели праздник.

За нашим праздничным столом царило веселье. Мать и бабушка вспоминали, как мой отец маму ревновал. Как он ее по книжным магазинам выслеживал, думая, что ей там заезжий литератор Маршанюк, мамин однокурсник, любовные письма оставляет: на шестой, предположим, полке – справа, если стоять лицом к кассе. А мать книги ходила читать, так как денег у них с отцом, лишних, никогда не было. Потом отец прощения просил. В знак примирения он зачем-то купил маме заводного паука. А заезжий литератор Маршанюк, придя в гости к моим родителям, его украл – на память. И отец сказал: «Если бы я знал, на что этот младенец падок, я бы его в дом не пустил».
Дед смеялся – над поющей в телевизоре женщиной:
– Могучая, кипучая… запела… перпендель…
Тетка тоже смеялась:
– Это не перпендель, дед, это… массовое искусство.
Аля, садясь за стол, сказала моей тетке:
– Позвонила бы Николаю Ивановичу. Может, случилось что… надо узнать.
Тетка, не отрываясь от телевизора, кивнула:
– Я позвонила.
– И что? – не вытерпел я.
– Ничего. Заболел. Спину сорвал. Не приедет. А что? – спросила меня тетка и повторила: – Что?
– Ничего. Рыбки хочется, – сказал я.
– Перехочется. Приедешь к реке: там и рыбка, и птичка, и комары, как на подбор, в полруки, – сказала тетка и показала, какие на реке живут комары.
– Я-то приеду, а ты едешь? – спросил я тетку.
– Что за вопросы? – глядя на меня внимательно, спросила мать.
– Возьми паренька с собой, – посоветовал тетке дед: – Коля его рыбачить научит. Бизнес пойдет… на рынке нашем всех прижмете… а я помру. До следующих майских тянуть не буду… – пообещал дед и засопел, глядя под стол.
Бабушка, глядя на деда, завела руку к затылку, и губы у нее задрожали.
– Дед, перестань, – попросила Аля.
Дед перестал, его долго упрашивать не надо. Он вообще – покладистый, только хорохорится. Аля для него, как и для меня, неземное существо. Непонятная нота протеста: мягкая, но жесткая. Такая она… навсегда. Дед сказал, наливая себе зелененькой:
– Хилый мальчик, а кто на машинку пластинку кинет? Пора вальсировать. Душка, я тебя приглашаю…
Бабушка сказала:
– Сала просил? Две тарелки ему дай… сиди теперь и закусывай… танцор.
Тетка сказала моей матери:
– Завтра в аптеку схожу. Приеду, спину ему разотру.
Мать сказала:
– Какой-то он у тебя капризный, Валя.
– Такой… – сказала тетка.
– Сама виновата, – сказала бабушка: – Он к ней кругами, а она – утюгами.
– Рыба, рыба, рыба, – сказал я и понял: в нашей семье неожиданно наступил новый май.