?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Фокус-покус
m_v_dmitrieva
Фокус-покус

Когда-то, еще в СССР, в областной филармонии города Н. случилась эта обыкновенная история. История началась в начале мая и закончилась, когда отцвела сирень. Ее, конечно, можно было бы назвать короткой. Если бы не ее свойство: закончившись, эта история всегда повторяется… снова и снова. Всегда одинаковая и всегда неожиданная для тех, кто к ней так или иначе бывает причастен.
В кабинет директора филармонии, Ивана Ивановича Отжимайлова, ворвалась странная женщина. Она кричала:
– Олафчик… адрес… найдите…
Эта женщина, Самойлова Маргарита Васильевна, была Ивану Ивановичу знакома. Маргарита Васильевна раньше была местной красавицей, которую любили мужчины. Из-за нее любитель оперы, бандит Витя, по прозвищу Князь Игорь, резал себе вены, давно это было. Теперь бывшая красавица красит короткие волосы в модный соломенный цвет и злоупотребляет макияжем, и талии ее, знаменитой (гитара, а не женщина, семиструнная гитара), у нее уже нет. Браслеты на странной женщине звенели, щеки были мокрыми от серых слез.
Иван Иванович – человек бывалый. Он всегда занят. С некоторых пор ему нет дела до странных женщин. Даже до бывших красавиц. На этот раз Отжимайлов был занят вчерашней дракой.
Вчера на репетиции случилась драка: фокусник Фухуа, старик-китаец, подрался с лилипутом Каевым, обозвавшим фокусника жадным козлом. «Капусту рубишь, учись делиться», – говорил лилипут. Он даже пытался укусить Фухуа, когда тот душил его на футляре для контрабаса. Каева спасли, оторвав от него заслуженного творителя кассовых чудес в тот самый момент, когда Отжимайлов появился за кулисами, вопрошая:
– Что там такое? Кого? Что?
Сегодня на столе Ивана Ивановича лежали две объяснительные -- от участников драки и одно коллективное заявление: от очевидцев, музыкантов филармонического оркестра и администратора филармонии Нонны Александровны Чувачовой.
Очевидцы просили директора разобраться с фокусником согласно социалистическому закону, так как Фухуа в последнее время слишком отдалился от коллектива. Обучив своего сына, прыщавого Хуи, разнообразным фокусам и снабдив его необходимым реквизитом, взятым в запасниках филармонии («незаконное овладение государственным имуществом, принадлежащим государству», так было написано в коллективном заявлении), Фухуа отправил Хуи на заработки. Юноша, видимо, неплохо справлялся: молодость – это энергия, а энергия – это возможность гастролировать, имея самый скудный прожиточный минимум, по сельским домам культуры, по школам и по детским садам.
Фокусы Хуи, похоже, нравились людям: недавно старик Фухуа купил себе новую дубленку, а у Хуи появилась девушка, которая стала помогать ему в гастрольных делах.
Директор филармонии, находясь в трезвом состоянии, всегда нервничал, предвидя, что скоро надо будет выпить. Зачем Иван Иванович пил? А чтобы не думать. Например, о том, что он, когда-то порывавшийся уехать в Москву учиться, так никуда и не уехал. А не уехав, женился и стал директором филармонии. Всё в городе Н., родные места и люди, прожившие с Иваном Ивановичем его жизнь, мучили его своим однообразием и укоряли, будто говоря: «Смотри, Ваня, на нас, а мы на тебя смотреть будем». Вот Маргарита Васильевна кричит у него в кабинете:
– Иван Иванович, Ваня, дай мне его адрес московский… дай, прошу тебя, ты пойми…
Пойми. Как не понять. Весь город в курсе этой истории…
В конце апреля в филармонию города Н. приехал новый администратор, красавец Олег Николаевич Струнский. Житель столицы, он был вынужден спешно покинуть Москву: в оперном театре, в котором Струнский служил администратором, случилось какое-то темное дело. Раскрылась какая-то махинация с бюджетом… директора театра среди бела дня вывели с милицией – через служебный вход. Олега Николаевича не привлекли, но дергали: следователь приходил, улыбался неприхотливо, а это означало, что Струнского вот-вот привлекут. Неприятные обстоятельства – суды, допросы, угрозы по телефону: «Ты лучше держи язык за зубами». Олег Николаевич подумал и решил временно поменять место жительства. Так он очутился в городе Н., в филармонии – в маленьком мире музыки, перемешанной с дивертисментом, с запахом столярного клея и пудры.
Здание филармонии ему понравилось – в стиле модерн, вокруг парк, а за парком – река Сарацинка и ресторан «Лебедь», в котором вечерами играл джаз-банд и собирались местные веселые люди. Иван Иванович Отжимайлов тоже понравился Струнскому. Он увидел в директоре филармонии своего человека – крепкого хозяйственника, способного оказать ответную услугу так, что она никому, кроме того, кому ее оказывают, не становилась заметной.
Для не знавших этого мира, обычного для трудолюбивых людей искусства, с их, обоснованными печалью самолюбия, загулами и крепкими анекдотами, жизнь филармонии могла показаться беспорядочной и невыносимой. Но Олег Николаевич эту жизнь знал, он умело в ней плавал. Отжимайлов, глядя на высокого, плечистого и сероглазого блондина Струнского, думал: «Столичный. Будет что-то… с бабой, ребенок, алименты, адье». Но на работу Струнского принял. Через неделю они, обсуждая тираж афиши «Струны Руси», уже были на «ты».
Первую неделю своего пребывания в городе Н. Струнский жил в гостинице, в номере с видом на Сарацинку, прикрытую зарослями низкорослых деревьев, опустивших свои ветви-космы в тесные воды реки. Вечерами кто-то робко, но настойчиво стучался в номер к Олегу Николаевичу, но он не открывал. Струнский еще не осмотрелся: кто, кому и с кем. Поэтому на робкий стук не откликался… сколько ему быть в городе Н.? Наверное, недолго ему быть в городе Н., но все же надо уважать местный уклад и постараться не забегать в чужие, пока туманные, яви и мечты. Открыть, конечно, хотелось. Струнский представлял, что в дверь его номера стучится певица Надеждина. У нее – грудной голос и грудь, как у восточной невесты, но Ваня, Иван Иванович Отжимайлов, так, между делом, сообщил Струнскому на второй день их знакомства:
– Надеждина хочет новое концертное платье. Полгода назад сшили ей из золотистого шелка, бюджет провис, теперь она хочет синее, бархатное, как у Каллас… е-мое, как у Каллас… а я – давай…
В начале мая, поздним вечером, Струнский решил посетить ресторан «Лебедь». В ресторане все двигалось, шумело и хохотало. Пахло жареным мясом и шампанским с водкой. Олег Николаевич огляделся. Он увидел старика-фокусника Фухуа и его тощего сына Хуи, певицу Надеждину и ее двух поклонников – людей военных, Ивана Ивановича Отжимайлова с миниатюрной женой, артисткой театра кукол, альтиста Гацмана в окружении студенток педагогического института… и все они, увидев его, как будто удивились, замерли. Струнский зачем-то поклонился. Отжимайлов, сложив ладони рупором, крикнул:
– Олег! К нам!
И Струнский присоединился к чете Отжимайловых. Заказал выпить, отбивную и салат.
– Ваня, как вопрос с жильем? Висит пока? – спросил он Ивана Ивановича.
Тот, уже слегка захмелевший, сказал:
– Подобрали. Смотри направо. Видишь женщину-блондинку?
– В браслетах?
– В браслетах. Маргарита Васильевна, Марго Самойлова. У нее дом, и она тебя примет. Недорого возьмет, я уже договорился. Иди, знакомься, викинг.
Струнский согласно кивнул. И пошутил:
– А то каждый вечер кто-то в номер скребется… не открываю, а вдруг это Хуи скребется?
Жена Отжимайлова засмеялась:
– А вы знаете, что в переводе с китайского Хуи – это блеск? А Фухуа – это процветающий… Ваня, не дай мне соврать…
Отжимайлов поцеловал жене руку.
– Куколка моя всё обо всех знает. Ты иди, устраивайся у Марго, – сказал он Струнскому.
Струнский тоже поцеловал жене Отжимайлова руку. Уходя, он слышал, как она сказала Ивану Ивановичу:
– Я танцевать хочу…
Иван Иванович, вставая из-за стола, зашумел телом:
– Этим я тебя сейчас обеспечу, куколка…
Маргарита Васильевна, увидев Струнского, услышав его: «Здравствуйте, а я к вам по делам домашним», сразу почувствовала, что она теперь – сама не своя. Струнский тоже это почувствовал и решил: а почему бы и нет. Дама, конечно, в летах, но с остатками былой красоты и энергии жизни. Еще теплится, еще бередит… Пошлость этих мыслей Олег Николаевич не осознавал, потому что за ними пряталось неожиданно возникшее влечение к этой странной, стриженной под мальчика, женщине в браслетах на полноватых руках. Лицо ее, с броским и нелепым макияжем, казалось ему жалким и вызывающим одновременно. «Много у нее мужиков было, так и пропускала, видимо, одного за другим», – грубо подумал Струнский и предложил:
– Давайте выпьем за знакомство. Будем на «ты».
Выпили. Маргарита Васильевна сказала:
– Имею татуировку. Хотела свести, но потом передумала… так доживу.
– Кем ты была? – спросил Маргариту Васильевну Струнский.
– Всем помаленьку, – ответила Маргарита Васильевна.
– А я из Москвы… к вам приехал, – сказал Струнский.
– А мы знаем, что не из Уганды… – сказала Маргарита Васильевна и спросила:
– Пойдем?
– Пойдем, – ответил Струнский.
В доме у Маргариты Васильевны пахло старыми шкафами и чистым бельем. Над диваном висели картины, а у окна стоял антикварный комод. Это все, что успел заметить Струнский, прижимая Маргариту Васильевну к стене.
Утром она варила кофе. Халат на ней был легкий, сшитый из прозрачной ткани, теплой на ощупь.
– Батистовый, парадный, – сказала Маргарита Васильевна.
Он спросил:
– Где же твоя татуировка? Я что-то нигде ее не заметил.
Маргарита Васильевна дотронулась до своего плеча:
– Вот здесь.
– Покажи.
– Там только слова: любовь побеждает все. На латыни. Мне медик один знакомый сказал, что это – на все времена слова. Как заклинание. Если, говорит, будешь с этими словами, то у тебя все будет. И даже больше. Только хотеть не надо, надо заслужить. Не знаю… я тебя – заслужила? Нет. Живу между кабаком и старостью, мужнины деньги проживаю. Он у меня завхоз был, в средней школе номер семь, это на улице Строителей.
– Ты красивая женщина. Добрая, это видно, – сказал Струнский.
– Я буду звать тебя Олафом, ты на викинга похож, Олафчик… из Москвы.
– Как хочешь, – сказал Струнский. – На работу пора.
– Иди, я тебя ждать буду. Ужин приготовлю… цыпленка в сметане.
Говоря это, Марина Васильевна усмехнулась, как-то робко. Струнский испытал даже что-то похожее на угрызения совести. Ему захотелось сказать ей что-то грубое, чтобы она испугалась еще больше:
– Всем одинаково готовишь? Всегда цыпленка…
Но Марина Васильевна не испугалась еще больше, она спросила его:
– Что ты любишь?
– В смысле? – спросил в ответ Олег Николаевич.
– Ну что ты любишь в жизни, от чего радуешься? И чего у тебя нет?
– Я скорость люблю. Пока, до вечера, – сказал Олег Николаевич и вышел из дома.
– Пока, Олафчик, – сказала Маргарита Васильевна и включила радио.
Радио запело:
А я иду к тебе навстречу,
И я несу тебе цветы…
Через две недели совместной жизни Маргарита Васильевна подарила Струнскому мотоцикл. На мотоцикле художник филармонии, мастер афишного дела Костя Митин, по просьбе Маргариты Васильевны сделал – готическим шрифтом – маленькую надпись: «Ómnia víncit amór et nós cedámus amóri». Все побеждает любовь, и мы любви покоримся. Еще через неделю, в дни закрытия сезона, Олег Николаевич Струнский сел на мотоцикл, подаренный ему Маргаритой Васильевной, и уехал из города Н. навсегда.
– И не надо плакать, Рита, успокойся, выпей воды. Нет у меня его адреса московского. А если бы и был, то вот бы я тебе его дал, – сказал, сложив пальцы в кукиш, Иван Иванович Отжимайлов.
– Почему, Ваня? – спросила Маргарита Васильевна, глотая воду.
– Да потому, что ты – заслужила, вляпалась, оторвалась. Тебе мотоцикла жалко… А чем ты думала, когда его покупала? Каким местом соображала, сберкнижку в руках теребя? – говорил, покраснев как рак, Отжимайлов.
Он почему-то злился сверх меры: на Самойлову, на Струнского, даже на себя…
– Мотоцикл? При чем здесь мотоцикл? – перестав плакать, глядя на Отжимайлова какими-то слишком ясными глазами, спросила Маргарита Васильевна.
– Мотоцикл ты купила, а он на нем от тебя уехал. И татуировку твою увез. Дурой, выходит, он тебя сделал.
Маргарита Васильевна совсем успокоилась. Она больше не плакала.
– Не дашь адреса? – спросила она.
– Да нету адреса, нет его у меня! В паспорте он вообще – в Мытищах живет. Только я туда звонил, а там – только бабка его, глухая на оба уха. Олафчик… викинг… зараза. Уходи, Рита… мне еще с китайскими фокусами надо разобраться. У меня дел – во, иди домой, – кричал и просил Иван Иванович.
Маргарита Васильевна ушла, обидев напоследок.
– Он уехал, а ты, как всегда, остался, – сказала она.
– Ну дура, она дура и есть, – говорил сам с собой Отжимайлов: – Любовь у нее все побеждает, ага. Все побеждает упорный труд.
Иван Иванович потянулся к телефону, набрал номер администратора Нонны Александровны Чувачовой:
– Фухуа ко мне пригласи. Что значит, нет его. А ты найди… пришел? Зови…
Через пять минут старик-китаец, прижимая к груди пакет с конфетами, появился в кабинете Отжимайлова.
– Дверь закрой, совсем закрой, запри, – попросил Фухуа Иван Иванович.
Тот молча повиновался.
Встав из-за стола Иван Иванович, подошел к окну, осторожно отодвинул штору, за шторой прятался портфель директора филармонии. Иван Иванович открыл портфель -- достал бутылку водки.
– Фокус-покус, перепокус, – сказал, подмигнув китайцу, Отжимайлов.
– Хуже мотоцикла, но лучше Риткиной любви, – заметил фокусник Фухуа, он же – уроженец Башкирии Эвальд Фетюхин, навсегда обреченный, затеями ремесла, быть китайцем.
– За это и выпьем, – решил Отжимайлов.