m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Categories:

Фокус-покус

Фокус-покус

Когда-то, еще в СССР, в областной филармонии города Н. случилась эта обыкновенная история. История началась в начале мая и закончилась, когда отцвела сирень. Ее, конечно, можно было бы назвать короткой. Если бы не ее свойство: закончившись, эта история всегда повторяется… снова и снова. Всегда одинаковая и всегда неожиданная для тех, кто к ней так или иначе бывает причастен.
В кабинет директора филармонии, Ивана Ивановича Отжимайлова, ворвалась странная женщина. Она кричала:
– Олафчик… адрес… найдите…
Эта женщина, Самойлова Маргарита Васильевна, была Ивану Ивановичу знакома. Маргарита Васильевна раньше была местной красавицей, которую любили мужчины. Из-за нее любитель оперы, бандит Витя, по прозвищу Князь Игорь, резал себе вены, давно это было. Теперь бывшая красавица красит короткие волосы в модный соломенный цвет и злоупотребляет макияжем, и талии ее, знаменитой (гитара, а не женщина, семиструнная гитара), у нее уже нет. Браслеты на странной женщине звенели, щеки были мокрыми от серых слез.
Иван Иванович – человек бывалый. Он всегда занят. С некоторых пор ему нет дела до странных женщин. Даже до бывших красавиц. На этот раз Отжимайлов был занят вчерашней дракой.
Вчера на репетиции случилась драка: фокусник Фухуа, старик-китаец, подрался с лилипутом Каевым, обозвавшим фокусника жадным козлом. «Капусту рубишь, учись делиться», – говорил лилипут. Он даже пытался укусить Фухуа, когда тот душил его на футляре для контрабаса. Каева спасли, оторвав от него заслуженного творителя кассовых чудес в тот самый момент, когда Отжимайлов появился за кулисами, вопрошая:
– Что там такое? Кого? Что?
Сегодня на столе Ивана Ивановича лежали две объяснительные -- от участников драки и одно коллективное заявление: от очевидцев, музыкантов филармонического оркестра и администратора филармонии Нонны Александровны Чувачовой.
Очевидцы просили директора разобраться с фокусником согласно социалистическому закону, так как Фухуа в последнее время слишком отдалился от коллектива. Обучив своего сына, прыщавого Хуи, разнообразным фокусам и снабдив его необходимым реквизитом, взятым в запасниках филармонии («незаконное овладение государственным имуществом, принадлежащим государству», так было написано в коллективном заявлении), Фухуа отправил Хуи на заработки. Юноша, видимо, неплохо справлялся: молодость – это энергия, а энергия – это возможность гастролировать, имея самый скудный прожиточный минимум, по сельским домам культуры, по школам и по детским садам.
Фокусы Хуи, похоже, нравились людям: недавно старик Фухуа купил себе новую дубленку, а у Хуи появилась девушка, которая стала помогать ему в гастрольных делах.
Директор филармонии, находясь в трезвом состоянии, всегда нервничал, предвидя, что скоро надо будет выпить. Зачем Иван Иванович пил? А чтобы не думать. Например, о том, что он, когда-то порывавшийся уехать в Москву учиться, так никуда и не уехал. А не уехав, женился и стал директором филармонии. Всё в городе Н., родные места и люди, прожившие с Иваном Ивановичем его жизнь, мучили его своим однообразием и укоряли, будто говоря: «Смотри, Ваня, на нас, а мы на тебя смотреть будем». Вот Маргарита Васильевна кричит у него в кабинете:
– Иван Иванович, Ваня, дай мне его адрес московский… дай, прошу тебя, ты пойми…
Пойми. Как не понять. Весь город в курсе этой истории…
В конце апреля в филармонию города Н. приехал новый администратор, красавец Олег Николаевич Струнский. Житель столицы, он был вынужден спешно покинуть Москву: в оперном театре, в котором Струнский служил администратором, случилось какое-то темное дело. Раскрылась какая-то махинация с бюджетом… директора театра среди бела дня вывели с милицией – через служебный вход. Олега Николаевича не привлекли, но дергали: следователь приходил, улыбался неприхотливо, а это означало, что Струнского вот-вот привлекут. Неприятные обстоятельства – суды, допросы, угрозы по телефону: «Ты лучше держи язык за зубами». Олег Николаевич подумал и решил временно поменять место жительства. Так он очутился в городе Н., в филармонии – в маленьком мире музыки, перемешанной с дивертисментом, с запахом столярного клея и пудры.
Здание филармонии ему понравилось – в стиле модерн, вокруг парк, а за парком – река Сарацинка и ресторан «Лебедь», в котором вечерами играл джаз-банд и собирались местные веселые люди. Иван Иванович Отжимайлов тоже понравился Струнскому. Он увидел в директоре филармонии своего человека – крепкого хозяйственника, способного оказать ответную услугу так, что она никому, кроме того, кому ее оказывают, не становилась заметной.
Для не знавших этого мира, обычного для трудолюбивых людей искусства, с их, обоснованными печалью самолюбия, загулами и крепкими анекдотами, жизнь филармонии могла показаться беспорядочной и невыносимой. Но Олег Николаевич эту жизнь знал, он умело в ней плавал. Отжимайлов, глядя на высокого, плечистого и сероглазого блондина Струнского, думал: «Столичный. Будет что-то… с бабой, ребенок, алименты, адье». Но на работу Струнского принял. Через неделю они, обсуждая тираж афиши «Струны Руси», уже были на «ты».
Первую неделю своего пребывания в городе Н. Струнский жил в гостинице, в номере с видом на Сарацинку, прикрытую зарослями низкорослых деревьев, опустивших свои ветви-космы в тесные воды реки. Вечерами кто-то робко, но настойчиво стучался в номер к Олегу Николаевичу, но он не открывал. Струнский еще не осмотрелся: кто, кому и с кем. Поэтому на робкий стук не откликался… сколько ему быть в городе Н.? Наверное, недолго ему быть в городе Н., но все же надо уважать местный уклад и постараться не забегать в чужие, пока туманные, яви и мечты. Открыть, конечно, хотелось. Струнский представлял, что в дверь его номера стучится певица Надеждина. У нее – грудной голос и грудь, как у восточной невесты, но Ваня, Иван Иванович Отжимайлов, так, между делом, сообщил Струнскому на второй день их знакомства:
– Надеждина хочет новое концертное платье. Полгода назад сшили ей из золотистого шелка, бюджет провис, теперь она хочет синее, бархатное, как у Каллас… е-мое, как у Каллас… а я – давай…
В начале мая, поздним вечером, Струнский решил посетить ресторан «Лебедь». В ресторане все двигалось, шумело и хохотало. Пахло жареным мясом и шампанским с водкой. Олег Николаевич огляделся. Он увидел старика-фокусника Фухуа и его тощего сына Хуи, певицу Надеждину и ее двух поклонников – людей военных, Ивана Ивановича Отжимайлова с миниатюрной женой, артисткой театра кукол, альтиста Гацмана в окружении студенток педагогического института… и все они, увидев его, как будто удивились, замерли. Струнский зачем-то поклонился. Отжимайлов, сложив ладони рупором, крикнул:
– Олег! К нам!
И Струнский присоединился к чете Отжимайловых. Заказал выпить, отбивную и салат.
– Ваня, как вопрос с жильем? Висит пока? – спросил он Ивана Ивановича.
Тот, уже слегка захмелевший, сказал:
– Подобрали. Смотри направо. Видишь женщину-блондинку?
– В браслетах?
– В браслетах. Маргарита Васильевна, Марго Самойлова. У нее дом, и она тебя примет. Недорого возьмет, я уже договорился. Иди, знакомься, викинг.
Струнский согласно кивнул. И пошутил:
– А то каждый вечер кто-то в номер скребется… не открываю, а вдруг это Хуи скребется?
Жена Отжимайлова засмеялась:
– А вы знаете, что в переводе с китайского Хуи – это блеск? А Фухуа – это процветающий… Ваня, не дай мне соврать…
Отжимайлов поцеловал жене руку.
– Куколка моя всё обо всех знает. Ты иди, устраивайся у Марго, – сказал он Струнскому.
Струнский тоже поцеловал жене Отжимайлова руку. Уходя, он слышал, как она сказала Ивану Ивановичу:
– Я танцевать хочу…
Иван Иванович, вставая из-за стола, зашумел телом:
– Этим я тебя сейчас обеспечу, куколка…
Маргарита Васильевна, увидев Струнского, услышав его: «Здравствуйте, а я к вам по делам домашним», сразу почувствовала, что она теперь – сама не своя. Струнский тоже это почувствовал и решил: а почему бы и нет. Дама, конечно, в летах, но с остатками былой красоты и энергии жизни. Еще теплится, еще бередит… Пошлость этих мыслей Олег Николаевич не осознавал, потому что за ними пряталось неожиданно возникшее влечение к этой странной, стриженной под мальчика, женщине в браслетах на полноватых руках. Лицо ее, с броским и нелепым макияжем, казалось ему жалким и вызывающим одновременно. «Много у нее мужиков было, так и пропускала, видимо, одного за другим», – грубо подумал Струнский и предложил:
– Давайте выпьем за знакомство. Будем на «ты».
Выпили. Маргарита Васильевна сказала:
– Имею татуировку. Хотела свести, но потом передумала… так доживу.
– Кем ты была? – спросил Маргариту Васильевну Струнский.
– Всем помаленьку, – ответила Маргарита Васильевна.
– А я из Москвы… к вам приехал, – сказал Струнский.
– А мы знаем, что не из Уганды… – сказала Маргарита Васильевна и спросила:
– Пойдем?
– Пойдем, – ответил Струнский.
В доме у Маргариты Васильевны пахло старыми шкафами и чистым бельем. Над диваном висели картины, а у окна стоял антикварный комод. Это все, что успел заметить Струнский, прижимая Маргариту Васильевну к стене.
Утром она варила кофе. Халат на ней был легкий, сшитый из прозрачной ткани, теплой на ощупь.
– Батистовый, парадный, – сказала Маргарита Васильевна.
Он спросил:
– Где же твоя татуировка? Я что-то нигде ее не заметил.
Маргарита Васильевна дотронулась до своего плеча:
– Вот здесь.
– Покажи.
– Там только слова: любовь побеждает все. На латыни. Мне медик один знакомый сказал, что это – на все времена слова. Как заклинание. Если, говорит, будешь с этими словами, то у тебя все будет. И даже больше. Только хотеть не надо, надо заслужить. Не знаю… я тебя – заслужила? Нет. Живу между кабаком и старостью, мужнины деньги проживаю. Он у меня завхоз был, в средней школе номер семь, это на улице Строителей.
– Ты красивая женщина. Добрая, это видно, – сказал Струнский.
– Я буду звать тебя Олафом, ты на викинга похож, Олафчик… из Москвы.
– Как хочешь, – сказал Струнский. – На работу пора.
– Иди, я тебя ждать буду. Ужин приготовлю… цыпленка в сметане.
Говоря это, Марина Васильевна усмехнулась, как-то робко. Струнский испытал даже что-то похожее на угрызения совести. Ему захотелось сказать ей что-то грубое, чтобы она испугалась еще больше:
– Всем одинаково готовишь? Всегда цыпленка…
Но Марина Васильевна не испугалась еще больше, она спросила его:
– Что ты любишь?
– В смысле? – спросил в ответ Олег Николаевич.
– Ну что ты любишь в жизни, от чего радуешься? И чего у тебя нет?
– Я скорость люблю. Пока, до вечера, – сказал Олег Николаевич и вышел из дома.
– Пока, Олафчик, – сказала Маргарита Васильевна и включила радио.
Радио запело:
А я иду к тебе навстречу,
И я несу тебе цветы…
Через две недели совместной жизни Маргарита Васильевна подарила Струнскому мотоцикл. На мотоцикле художник филармонии, мастер афишного дела Костя Митин, по просьбе Маргариты Васильевны сделал – готическим шрифтом – маленькую надпись: «Ómnia víncit amór et nós cedámus amóri». Все побеждает любовь, и мы любви покоримся. Еще через неделю, в дни закрытия сезона, Олег Николаевич Струнский сел на мотоцикл, подаренный ему Маргаритой Васильевной, и уехал из города Н. навсегда.
– И не надо плакать, Рита, успокойся, выпей воды. Нет у меня его адреса московского. А если бы и был, то вот бы я тебе его дал, – сказал, сложив пальцы в кукиш, Иван Иванович Отжимайлов.
– Почему, Ваня? – спросила Маргарита Васильевна, глотая воду.
– Да потому, что ты – заслужила, вляпалась, оторвалась. Тебе мотоцикла жалко… А чем ты думала, когда его покупала? Каким местом соображала, сберкнижку в руках теребя? – говорил, покраснев как рак, Отжимайлов.
Он почему-то злился сверх меры: на Самойлову, на Струнского, даже на себя…
– Мотоцикл? При чем здесь мотоцикл? – перестав плакать, глядя на Отжимайлова какими-то слишком ясными глазами, спросила Маргарита Васильевна.
– Мотоцикл ты купила, а он на нем от тебя уехал. И татуировку твою увез. Дурой, выходит, он тебя сделал.
Маргарита Васильевна совсем успокоилась. Она больше не плакала.
– Не дашь адреса? – спросила она.
– Да нету адреса, нет его у меня! В паспорте он вообще – в Мытищах живет. Только я туда звонил, а там – только бабка его, глухая на оба уха. Олафчик… викинг… зараза. Уходи, Рита… мне еще с китайскими фокусами надо разобраться. У меня дел – во, иди домой, – кричал и просил Иван Иванович.
Маргарита Васильевна ушла, обидев напоследок.
– Он уехал, а ты, как всегда, остался, – сказала она.
– Ну дура, она дура и есть, – говорил сам с собой Отжимайлов: – Любовь у нее все побеждает, ага. Все побеждает упорный труд.
Иван Иванович потянулся к телефону, набрал номер администратора Нонны Александровны Чувачовой:
– Фухуа ко мне пригласи. Что значит, нет его. А ты найди… пришел? Зови…
Через пять минут старик-китаец, прижимая к груди пакет с конфетами, появился в кабинете Отжимайлова.
– Дверь закрой, совсем закрой, запри, – попросил Фухуа Иван Иванович.
Тот молча повиновался.
Встав из-за стола Иван Иванович, подошел к окну, осторожно отодвинул штору, за шторой прятался портфель директора филармонии. Иван Иванович открыл портфель -- достал бутылку водки.
– Фокус-покус, перепокус, – сказал, подмигнув китайцу, Отжимайлов.
– Хуже мотоцикла, но лучше Риткиной любви, – заметил фокусник Фухуа, он же – уроженец Башкирии Эвальд Фетюхин, навсегда обреченный, затеями ремесла, быть китайцем.
– За это и выпьем, – решил Отжимайлов.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Зыбун

    Зыбун Адамыч, Зиновий Адамович Мельников, купив в аптеке лекарство для Эсфири Наумовны, для липкой тещи, распутался в солнечных интригах,…

  • Адамыч потерялся

    Адамыч потерялся В доме у Беснушкиных — тихий час. Спят близнецы-младенцы, Коля и Женюша, жена тоже спит, она устала. С маленькими детьми хлопот…

  • Тыквус

    Тыквус Шум поезда затих. Пришептывая, затянула железная дорога свою одинокую песню, и вот уже новый поезд стремится к вокзалу… У Беснушкина вчера…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments