?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Мой друг говорит
m_v_dmitrieva
Мой друг говорит

В больнице тихо. Врач Леонид Иванович Тихомиров, глядя на темное пятно на стене – тень от стопки книг, слушает Надежду Евгеньевну, медицинскую сестру. На улице жарко. Август. Трещат насекомые.
– Под подушкой у него зайчик, грязный, – говорит Надежда Евгеньевна и улыбается. Ей через месяц – на пенсию. Она уже видит себя в бледно-зеленом сарафане, гуляющей в санатории среди высоких роз.
– Изъяли? – спрашивает Леонид Иванович.
– Пожалела. Он с ним вроде как живет, – отвечает Надежда Евгеньевна.
Они говорят про больного из девятой палаты, про Тимофея Румянцева, поступившего в больницу с неподтвержденным инфарктом. Румянцев все время плачет, ему страшно. Он отказывается от больничного супа и каши, сдобренной вялым луком. Соседи по палате жалуются на Румянцева. Когда Румянцев не плачет, он разговаривает сам с собой, повторяя, что сын его жив, но еще не вырос: поэтому его никому нельзя показывать. Никому.
К Румянцеву никто не приходит, у него, похоже, нет родственников, нет мобильного телефона. Руки у него все время двигаются: Румянцев беспрерывно сжимает и разжимает пальцы. Завтра его выпишут, и он снова окажется в своей квартире, пустой и неопрятной. В этой квартире есть тайное место – коробка из-под зефира. В ней лежит послание, приготовленное для будущего, в котором уже не будет Тимофея Румянцева как такового, но останется его последнее слово, его письмо к сыну.
Сын у Тимофея Румянцева еще не родился и потому его нет ни среди живых, ни среди мертвых. Но Румянцев считает, что сын у него есть, просто его никому нельзя показывать. Даже отцу, так как отец еще слишком молод, чтобы понять неизбежную красоту беспрерывной жизни. Он еще не может стареть, так как ему всего лишь двадцать пять лет. Вне старости Румянцев обречен на расстояние. Он не знает, как его сократить. Ему ничего в этом мире не принадлежит, даже его собственное худое тело. Даже бестелесные слова…
Тимофей Румянцев – худой и безумный – не может справиться со словами. Они прыгают в нем и вертятся, все время просясь наружу, и потому, наверное, он заболел душевно. Мука вечная…
Слова, которые прыгали в нем и вертелись все время – сколько он себя помнил, ужасно ему надоели. Он решил отдавать слова бумаге: купил тетради, начал записывать то, что приходило ему в голову -- всякую чушь. Тетрадей, исписанных словами, скопилось много. Румянцев сжег все, вырвав из самой толстой и последней тетради пять начальных листов. Он сложил листы вчетверо и положил их в коробку из-под зефира. Он решил: его отдаленный сын когда-нибудь прочтет то, что он прочитать не смог.
– Завтра его выпишут, – говорит дежурный врач Тихомиров.
Он утомлен и обижен. Вместо Надежды Евгеньевны, низкорослой и пожилой, ему хотелось видеть сейчас тонкую Ольгу Николаевну, способную скрасить часы его дежурства. Он хотел бы посадить Ольгу Николаевну на колени и спросить:
– На диванчик?
Но Ольга Николаевна на больничном, а Надежда Евгеньевна похожа на дровосека в юбке.
– А толку? Выпишут. Неделю поживет спокойно – опять начнет «скорую» вызывать. Молодой. Сердце негодное, – говорит Надежда Евгеньевна.
Она вспоминает про торт, который она купила вчера -- чтобы порадовать внучку. И уходит к себе на пост. Там, в больничном коридоре, мягко освещенном желтым светом, она садится за белый стол и раскрывает книгу на последней, самой интересной, главе.
Леонид Иванович, говоря самому себе: «Молодой, молодой, молодой…», погружается в мобильный телефон. Он пишет жене интимную во всех отношениях записку.
На улице жарко. Август. Трещат насекомые. Спит, угомонившись, Тимофей Румянцев. Рука его под подушкой сжимает грязного зайца, с которым он не расстается, веря, что синтетический заяц любит его всей душой. Ни заяц, ни Тимофей Румянцев не знают, что происходит в их пустой и неопрятной квартире. По ней ходит человек и что-то ищет. Он вертит в руках коробку из-под зефира, открывает ее и смотрит на листы, сложенные вчетверо. Тихо шумит себе под нос:
– Глюки на бумаге.
– Доказательство его невменяемости, – поправляет его женский голос.
– Катерина, ты моя, Катерина, – запевает человек.
– Не пой, дурак. Читай, – требует женский голос.
– Тут много. Читай сама, – говорит человек.
– Я кухню рисую. С газовыми трубами.
– Ты моя девочка с трубами.
– Для мебели надо, чтобы трубы были на рисунке, читай громко, – снова требует женский голос.
– Я на соседке женюсь, – угрожает, шутя, человек.
– На какой?
– На такой. Которая нам сегодня ключи от его квартиры дала. У нее лицо ничейное, как у степного ковыля. Ее мужчины давно забыли… тут я подплываю… посланец доброй воли. Потом, хочешь, расскажу?
– Подплывает дерьмо с ушами, – сердится женский голос.
Мужчина, откашлявшись, смягчает обстановку:
– Ладно, я читаю. Слушай, Катерина, глюки моего родственника – чудака сердечного, Тимофея Румянцева. Оглы.
И читает:
– Я хочу увидеть новое время, а оно все дальше… дальше от меня. Приходит мой друг, говорит мне, что я – не совсем в себе уверен, от этого у меня лицо – будто слепое. Глаза не имеют той выразительности, которая нужна тем, кто хочет, как выражается мой друг, однажды блевануть в океан амброй. Как следует блевануть…
– Ты и этот – два сапога пара, – смеется женский голос.
– Лево руля, матросы, – смеется в ответ человек и продолжает читать:
– Признаюсь честно, я не смог бы блевать амброй в океан. Я не кит и не ем каракатиц. Это они заставляют чрево кита вырабатывать то, что сохраняет запахи света. Свет… я заждался, братцы.
– Катерина, он заждался, – комментирует прочитанное человек.
Катерина молчит. Человек продолжает читать:
– Кружево… кружить и не знать. Я хочу научиться быть предателем смерти. Вот задача. Но мне не справиться с ней, я сужу объективно: у меня уже есть вечные брюки и я никогда не мечтал о рыжеволосой ирландке. Так кому же мне, черт побери, быть благодарным? Сами тяните свои пироги на расстегаи. Моя ирландка всегда впереди – ее нет в прошлом, она где-то в будущем со мною запляшет. Я узрею ее изумрудные глаза. Она поведет меня на последний сеанс в дешевом кинотеатре… я никогда не буду скучать о той жизни, которая совсем не моя.
Человек останавливается, он злится.
– Расстегаи, глаза, сеансы… – перечисляет он.
– Этого мало. Читай, не останавливайся, – требует женский голос.
Человек, выдохнув непечатное, снова читает:
– Я не сумасшедший, я обыкновенный скиталец. Типа Мельмот, только еще предвзятей. Готический и байронический. Одновременно. Почему никто не дрожит и не волнуется, когда я появляюсь в здешних местах? А ведь я все время тут болтаюсь. Мой болтливый силуэт вы наверняка замечали, когда думали об отсрочке. Думали? Прикидывали? Хе-ха-хо! Зашейте свои карманы и достаньте портсигар. Курите одну за другой спокойно. Отсрочка вам не грозит.
– Катя, где мой этот, портсигар? – спрашивает человек.
– У дядь Васи на суку, а сук – у дядь Васи, – откликается женский голос.
– Фу, какая ты… Кать, я тут пропущу, тут -- одно слово, но много раз: мыло, мыло, мыло, блин, мыло…
– Быстрее читай, мне завтра на работу, – говорит женский голос.
Человек снова читает:
– Здешние места – это моя родина, о которой никто ничего не знает: говорят, в реках можно найти алмазы, а что потом? Только ты сложил их в бутылку из-под спрайта, тебя хоп – и укокошат в крапиве, притиснут к смерти. Прости, малыш, ты слишком много знал. Типа того. Я же не дурак.
– А кто ты? – смеется женский голос.
Человек, не обращая внимания на смех, читает с вызовом:
– Пусть алмазы ищут чувырлы с плохим генотипом. Мой друг говорит: не знай соблазнов, но чувствуй, где фартит. Он чувствует, наверное. Ему фартит. Вчера, сегодня и завтра… он не может себя сломать, поэтому он учит меня, наставляет. Я прикинул (в уме сложил), как я буду вести себя в том случае, если мне повезет, и я смогу прижиться в единичном пространстве. Вы, наверное, хотите знать, что такое единичное пространство? Не хотите? И я не хочу, но это пространство – залог успеха жизни. Так говорит мой друг, а он знает, что говорит. Вы уж его извините…
– Долго еще? – спрашивает женский голос.
– Последняя страница. Я сам уже опух… в уме он сложил, вчера на завтра, родину себе нашел… в алмазах.
Человек читает последний листок:
– Скажите, какие нежные у меня собеседники. Чуть что не по ним – сразу в крик: «Караул! Медведь – самое свирепое животное на Земле!». Отдышись в Сибири, если успеешь. Зайчик! Зайчик! Дышать в Сибири нельзя, это плохой рецепт. Но другого у нас нет, потому что кругом идет стремительная борьба интеллекта с образами еловых вершин, пугающих нас в сонливой ночи. Луна, желтизна закатного неба, и я, сидящий в одинокой хижине, я сам себя сюда заточил. Мой друг говорит: у тебя нет внимания к вершинам, ты потух еще до рождения, родился огарком и тебя не зажечь. Я отвечаю ему: «Ты свободен до завтра, мой глупый собеседник».
– Бери доказательство, вместе с коробкой. Уходим, – командует женский голос.
– Ну что, Катюша, я теперь Тимкин опекун? В железку, это я.
– В железку, – передразнивает человека женский голос.
– Опекун, это, между прочим, лучший друг.
– Ты – глупый опекун. А я?
Человек раскрывает объятия:
– Вылитый зайчик.