?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Третий
m_v_dmitrieva
Третий

Сегодня Колю Шумова вызывали в контору. Он, сказавшись больным, не пошел. Во сне он видел нищих, увечных людей с выпуклыми глазами. Снам Коля Шумов доверял, а своим работодателям не слишком.

Он выполнял для конторы аналитическую работу, связанную с уточнением жизни. Обычно сотрудники конторы преподносили ему одно вещное явление жизни. И он его анализировал, характеризовал, ощупывал… иногда – нюхал.

На прошлой неделе молодой и грустный сотрудник конторы предложил Коле подумать над керамической вазой: небольшой, с узким горлом, на брюшке которой написано: «Liepāja».

Шумов, оставшись наедине с вазой, всматривался в пейзаж тихого прибалтийского города, воспарившего над буквами. Он трогал шершавые от пыли бока вазы, определяя ее возраст и ее жизнь: зачем ее держали в доме? Ради памяти, это понятно, но – о чем: о поездке в Прибалтику ради экскурсий? Не только ради этого. Следующий вопрос: как к ней относились?
Ее не спрятали куда подальше, ваза была частью жилого пространства: она стояла на полке книжного стеллажа, где-то внизу, занимая самое последнее место среди других, памятных, вещиц. Украшением ее не считали… однако ваза жила в книжном доме, долго жила. Ею не интересовались: один бок у вазы – блестящий, почти без пыли, этим вечно свежим боком она прижималась к корешкам книг.

Шумов понюхал вазу, затем, приблизив ее керамическое горлышко к своему носу, медленно выдохнул. Вместе с пылью из горлышка вышел едва уловимый нежный запах стирального порошка. Однажды, значит, владелец вазы решил избавить ее от пыли: видимо, тогда, когда в доме случилась редкая генеральная уборка… А потом – снова вниз, на стеллаж. Скорее всего, владелец вазы – добрый, лишенный спортивных качеств человек. Мечтатель, не крохобор. Короткая, с раздутыми боками, ваза – бесполезная сувенирная вещь -- была подарена ему кем-то, кто хотел быть вежливым, но не слишком при этом думал о том, кому он ее дарил. Однако вазу не выкинули, не передарили, не спрятали в коробку с ненужным хламом. И причина – не в обаянии вещи, обаяния в вазе нет. Даритель вазы и тот, кому ее подарили, некоторое время были связаны в этой жизни. Как-то… внезапная встреча, но – заранее обговоренная: некий человек знал, что его знакомый, не слишком щедрый и вялый в желаниях, возвращается из поездки в Прибалтику. Скорее всего, владелец вазы – женщина, а даритель вазы – мужчина. Предположим, бывший муж… Коля потянулся к кнопке звонка, белевшей на стене, нажал на кнопку. Появился молодой и грустный сотрудник конторы. Шумов протянул ему вазу:
– Предмет подарен женщине, лет пять назад. Даритель, возможно, бывший муж. Владелица вазы от жизни многого не требует: умна. Терпелива, вспыльчива. Не резка. Подход – по третьему сценарию… думаю, к ней нужен третий подход.
– Третий расширенный? – уточнил сотрудник конторы.
Коля кивнул. Грустный сотрудник улыбнулся:
– Она умерла.
– А он? – спросил Шумов.
– В прошлом году посещал студию танцев. Пьет.
«Да, – подумал Коля, – эти двое никому не нужны: как всегда, копают под третьего».

Шумов считал себя немного безумным, а если шире – то просто несчастным человеком. Слишком серьезным. Контора, куда Колю вызывали, как правило, раз в неделю, была каким-то секретным подразделением какого-то секретного института. Платили хорошо, а иначе стал бы он с ними связываться. Деньги нужны…

Избавив себя от визита в контору, Шумов решил навестить сестру, проживавшую, как и он, в подмосковном городе N. Осенняя улица, сутулый человек, спешащий куда-то с букетом, завернутым в газету, вся эта желтая тишина жизни, давно разоблаченная, голая, но такая навязчивая, не отвлекала Шумова от его сосредоточенности на подвиге. Свою жизнь Коля опознавал в ощущениях невеликого подвига: такого, который незаметен. Самого трудного для тех, кто не мечтает о победе.

– О-ля-ля, – сказала сестра, впуская Шумова в свою квартиру.
– Давно не виделись, Колбаска, – сказал ей Шумов и протянул конверт:
– На, сразу возьми… твоему полковнику… на клизмы.
Колбаска, так в детстве звали Олю Шумову, взяла конверт. Обняла Колю:
– Ты всегда был таким серьезным, а я дурочка при вас, спасибо… снимай куртку, давай – иди, мой руки…
Стены большой квартиры, насторожившись, спросили голосом полковника, мужа Оли:
– Это кто? Кто пришел?
– Василий, это я, – ответил Шумов. – Зайду сейчас к тебе, руки только помою.
Колбаска заволновалась:
– Ничего ему не говори. Ему не надо… расскажи о Людочке, как там она… и все… и хватит…
– Что? Опять просит?
Оля кивнула. Лицо ее, миловидное лицо домашней женщины, всю жизнь оберегавшей свой дом и хлопотавшей в нем, вдруг сделалось таким обыкновенным, таким невыносимым, что смотреть на него было пыткой. Коля возненавидел свой незаметный подвиг и свою упрямую доброту. Мгновенно и до тошноты. Вот так – всегда внезапно – в нем просыпался гнев, казалось бы, давно забытый там – в прошлой жизни, когда он смело говорил женщинам: «Страсть уляжется, а надо, милая, как-то дальше».

Открыв кран с горячей водой, Шумов смотрел на воду, ощущая ее управляемую горячность, роднясь с ней. И что теперь? Перламутровые рыбы, хозяйки яркого сна, смотрели на мир иначе… что же он? Как ему быть дальше? Сколько раз он задавал себе этот вопрос, и вопрос оставался без ответа. Как наживка на крючке, вопрос ложился на дно: как фишка ляжет, как судьба захочет… трам-пам-пам и о-ля-ля… Оля, мать всех мужчин, оберегающая и всех кормящая…
– Коля, ты рюмку пропустишь? – услышал он голос сестры.
– Пропущу.
– Хорошо. Полотенце для рук – сиреневое.
– Понял, – откликнулся Шумов.

В комнате, где муж Оли, изнуренный болезнью полковник, доживал свои последние месяцы, пахло молоком и дорогим одеколоном.
– Ну как? – спросил полковник Колю.
– Ничего, Вась, по-старому… Люда просила передать тебе, что помнит, как ты ее на свадьбе нашей обматерил.
– Анекдот, – сказал полковник и закрыл глаза.
Он приготовился слушать. Коля уточнил и расширил:
– Яркий случай. Нестандартное поведение. Будущий родственник, молодчина-полковник, ошарашен красотой невесты. Выпив крепко, он решается на признание, но, видя, что жена его, сестра жениха, тоже всё заметила, решает задачу весьма оригинально. Он уличает невесту в недостойном поведении – до этой свадьбы с кем только она не крутилась, наслаждалась – не трудилась, это он о той, у которой – старт, и тот был на выживание. Он говорит ей, что ранее деды наши и бабки всю жизнь друг друга тянули: взял себе женщину – так навсегда. И точка. А теперь – всё не под паром, но под порывом: сегодня с одним, завтра – с другой… невеста третьего мужа поймала. Жемчуга нацепила на лилейную шейку. Гарцует перед гостями в белом жемчуге и краснеет, когда гости требуют: «Горько! Горько!». А сама…
– Горько, – повторил полковник.
Шумов увидел, что полковник мысленно плачет.
– Вась, ты не терпи. Тебе уже можно не терпеть. И не думай, что ты – самый несчастный. Ольга – она, может, без мозгов, но это только считается так. Только мы с тобой так все время считали, а она – лучше всех. Ты поверь, Колбаска – она всегда была настоящей.
– Я застрелиться хочу, а она не дает. Все у нее бог да бог, – сказал полковник. – Какой бог, я боли боюсь, я не могу так лежать, это ошибка. Кто ее допустил?
Шумов, чувствуя, что владеет техникой абсурда не ради денег, развернул ситуацию по третьему сценарию – в нем навечно оставались двое и стремительно убывал третий:
– Мы с Людой, Оля еще не знает, разошлись. Полгода уже…
– Изменила… – тихо засмеялся полковник.
– Хуже. Сказала, что я ей изменил.
– Веселее жену дери, если налево ходишь, – проговорил, вцепившись рукой в болевую точку, полковник. И добавил, не дожидаясь ответа:
– А ты – через не могу, если тебе всё это надо…
Шумов подумал, что не смог бы убить этого надушенного дорогим одеколоном почти покойника. А себя? После ухода Люды наступило такое ощутимое горе, жизнь – вся, даже малости всякие, типа ложки в стакане, превратилась в сплошную неправду – в пустой и гадкий спектакль. Третий сценарий, расширенный – дальше некуда.
В третий сценарий, растревоженный личным счетом, вмешался бодрый голос Колбаски:
– Вася, Колина волшебная Люда нам яблок передала. И тебе – лично тебе – фотографии с их свадьбы. Хочешь посмотреть? Вспомнить? Альбомчик, смотри какой, с сердечками…
– Ему покажи, мне радио включи… – сказал полковник.

На кухне Оля разливала борщ. Шумов выпил рюмку. Открыл альбом с сердечками: на первой фотографии он увидел себя – с расходящимся от счастья лицом и Люду в белом свадебном платье, серьезную и настоящую. Шумов вспомнил нелепую вазу, очередной вещдок конторы, никчемный пыльный предмет – он тоже, вроде, был настоящим. В той, зачем-то открытой ему, жизни.

Разливая борщ по тарелкам, Оля пела:
– Мы на лодочки катались, золотистой, золотой…
– Колбаска, третий всегда стремительно убывает. Почему ты не хочешь сократить этот сценарий? – спросил Коля.
Ставя перед Шумовым тарелку с борщом, Оля сказала:
– Вот ты не любишь, а я люблю…