?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Ковбой на кирпичной лошади
m_v_dmitrieva
Ковбой на кирпичной лошади

Ничего не вышло. Никакого продолжения: только прошлое налипло – комками счастливых мгновений. Женщина с красивым именем Дина ушла, вместо нее появилась другая, ее тоже можно было любить. Было за что. У другой женщины глаза всегда смеялись, всегда. Нежный свитер – широкий, цвета распустившейся бледной розы, – она связала сама. Опрятная и неглупая другая женщина… иногда она напоминала Дину, безалаберную, слабую и слишком близкую – слишком. Вернее, напоминала о ней.

Сближение с Диной. Каретников думал, что так не бывает, но вот случилось – с ним и с Диной, откуда-то взялось это «я – мы». Я-мы… ямы: летишь вниз -- века не знают порядка, святой Франциск проповедует птицам. Зачем? Пустота не отвечает, Бог внемлет… и никому ничего более не остается.

Было у него с Диной это замирание в веках, когда живешь в одно мгновение целую жизнь, нет, даже больше, все жизни сразу… когда Дина ушла, века отступили, подступило посвистывание – отклик на иглу света, застрявшую в мякоти черного неба. Похожий на икоту. Он сам постарался: с него нечего взять – он привык быть один. Не сближаться, а расставаться, чтобы жизнь не сужалась, не сбывалась, а проходила – чтобы она отпускала.

Дина не отпускала: она все время была рядом, ею держалось рассекреченное «я – мы». Каретников тоже за него держался: не хотел, а держался. Он объяснял Поташевичу, маясь в словах: «Она красивая, умная и свободная, а припала – не оторвешь». Володя Поташевич, коллекционер и любитель джаза, красный от негодования, мечтал: «Когда завяжешь с этим, поедем в Эфиопию… там ходят эфиопские быры, на них покупаются разные с́ы́ры… мичман Гнилосыров… фамилия – затыкай носы, вот мы бырами-то и заткнем: по дензнаку в ноздрю. Гнилосырова непременно с собой возьмем, он – мое воплощение честного мира».

С некоторых пор (с каких? вспомнить бы) желание освободиться из я-мы стало для Каретникова чем-то вроде игры: игры без правил, но до победного. Чем больше правила нарушаешь, тем меньше ясности. Взвейтесь кострами, синие ночи. Взвиться? – Это пожалуйста. Это Каретников мог: взвиться и улететь. Исчезнуть, поглядывая: ждет? Или не ждет его она, пока он ее не ждет… Он уезжал, не появлялся неделями. Как она там, где-то там, жила? Без него и с ним, глупея, вроде, в его глазах… а потом – выкрутасы любви, необъяснимые, – она не теряется в простом однолинейном сюжете: ты и, может быть, я. Дина… серая горка остывших мелочей оживает, и снова – вопросы: ждет? Или нет? Вопросы густеют, подбираясь к лопаткам.

Каретников испытывал гнев ревности – настоящий, когда лицо от напряжения становится сухим, а гнев не прячется по пустым углам: убил бы, если бы мог. Дина однажды сказала: «Уеду в Техас, выйду замуж за жилистого фермера… за ковбоя». Она шутила, но Каретников знал – она может и за жилистого фермера выйти, с нее станется.

Странное дело, размышлял Каретников, ты любишь женщину, вот эту, а не ту, эту – слабую и мягкую для тебя, знакомую уже, а другие женщины кажутся тебе как никогда яркими и загадочными. Но ты, как в прозрачном куполе пуленепробиваемом, смотришь на них из своей любви: заметил, восхитился, похитил. И снова туда – под свой куполок. У чужого одиночества – запах спящей любви. Все они – ей не ровня. С ними будет душно: сначала просто, потом хорошо, потом скука и потянет к ней, которая «я – мы»: она есть у меня… И она это знала. Куда ты денешься? Денусь… куда-нибудь… уйду и заберу любовную яму с собой.

Дина уверена в себе. Смелая, но слабая. Обидишь – мечется как курица. Во-первых, надо дать ей понять, что она не одна. Пусть, если любит, привыкает. Если ей больно? Что же. Трясется ком в горле – значит жив. Надо ее уменьшить, уравняв ее с другими: пусть она будет как все, а он будет ее любить – еще, может быть, больше. За ее смиренное тепло, за разбитую ее детскую привязанность (долой привязанность, прочь от меня, огорчительная жалость, начните заниматься собой), за потерянный и внимательный взгляд. За то, что она осталась с ним, выйдя из примитивного «я – мы». Каретников твердил сам себе: я личность, я сущность, я живу для себя, во мне, не в других, создается разумное, доброе, вечное. Пусть Дина смеется только тогда, когда они не одни, когда они с кем-то: в ресторане с Поташевичами, жена у Поташевича – сногсшибательная баба…

С ее мамой на даче. Ее мама. Своенравная старушенция, пишет гнусные стихи и на впалой ее груди болтаются эти вечные белые бусы. Как снег белые. Вино разливает по маленьким рюмкам, по выходным у нее – гороховый суп с копченым ребром. И храпит мама, внезапно посвистывая высокой нотой, как держательница борделя… Дина, наверное, в старости тоже будет посвистывать, шамкать, болеть… до тех пор, пока не увидит последнюю картину в этом непристойном во всех отношениях фильме «я – мы». Например? А вот: перед смертью к ней прискачет жилистый ковбой на кирпичной лошади, протянет ей бусы, как снег белые, и спросит: «Не вы обронили?». Старушка Дина пустит последнюю слезу, принимая наш ковбойский сюрреализм за последнее издевательство. Точка.

Каретников попросил Поташевича:
– Найди мне моего двойника.
Поташевич не удивился, спросил:
– Физически расторопного? До-мо-ви-то-го?
– Предположим, – ответил Каретников.
Поташевич защелкал пальцами:
– Так, так, так, есть такой. Готовишь себе выход?
Каретников кивнул:
– Пора.
– А где? – спросил Поташевич.
– Я завтра уеду по делам земли русской… делегацию китайцев встречать… а ты ее к себе пригласи…
– Не придет, – сказал Поташевич.
– Придет. Она к маме переехала. От меня подальше, мама ей не мешает, а я вчера пьяный пришел. Пришел и сказал: меня любить не за что.
– Хорошо сказал. А она?
– Она молчит. Плохо. Утром письмо мне оставила, и к маме. Ноутбук с собой прихватила. Володя, женщина-сатирик, писатель по мелочи, слабостей подмечатель, это хуже твоего Гнилосырова… копает и анализирует, сталкивает… ну разве это жизнь? Так, пшик на нервах. Она меня жалеет, представляешь? Она – меня.
Поташевич посмотрел на Каретникова с тоской:
– Лень, а причем здесь мой Гнилосыров? Не трогай мичмана, он с нами в Эфиопию шутить поедет… у них быры… у нас – выры, мы – на все готовые, лесные братья… предки в нас колотятся, спокойствие нам завещают. Размеренность и учет, учет и перечет… Я мичмана из метрической книги достал, это я его к жизни вернул. Не отдавай его ей, она его не заслужила… нам он еще пригодится, мы его в Эфиопии… ганнибальчик вынул пальчик… оказался мальчик – каннибальчик… эх… мичман, вперед...
Каретников, не прикасаясь к текущему бреду, тихо смеялся:
– Вова! Ты вернул к жизни настоящего человека. Он был тверд и честен – на своем месте. Гордо носил свою фамилию, пока не скончался от ран боевых. А тот, кто не на своем месте, тот… никогда…
Наступила пауза. Никто не решался заговорить первым. Наконец Каретников, преодолевая зевоту, замотал головой и сказал спокойно:
– Я сам могу жить.
– Без вопросов, – согласился Поташевич и опустил под стол пустую бутылку.

Спустя неделю, Поташевич рассказывал Каретникову о том, как он познакомил Дину с Гошей Одноуховым по прозвищу Семь земель.
Прозвище свое Гоша получил из-за любви к путешествиям, к затяжным странствованиям по свету. Глядя на Дину, подвыпивший Гоша воскликнул: «Ханза оры, олян оры!»* и, потрясая куриной костью, бросился перед ней на колени. Дина смеялась. Поташевич заметил:
– Дина, это он тебя сейчас не похвалил.
– Не имеет значения, что он сказал, – сказала Дина.
– Дина пишет рассказы, – заметила, округляя глаза, жена Поташевича.
– Сатирические. И варит трагический борщ, – уточнил Поташевич.
Одноухов не нуждался в словах-подсказках: он видел гибкую слабость женщины, и она ему нравилась. Хотелось ее обидеть – чтобы приручить. Одноухов представил: а вдруг у него будет новый дом? (Старый рухнул, его несуществующим стенам осталась верна только Гошина мудрая мама, все остальные – жена и взрослая дочь – разбежались кто куда). В новом доме будет эта женщина – «олян оры», с ней он найдет упавшее на землю озеро, не выходя из дома найдет.
– Женщина, протяни ко мне руки, – попросил Дину Гоша и застыл, смеясь над собой.
Она протянула… мысленно.
Одноухов, жестокий и галантный, спросил:
– Вина?
– Предлагаю тост за мичмана Гнилосырова, – приближая свое эфиопское счастье, говорил, обнимая жену, Поташевич.

Каретников не знал, но как-то домыслил, достроил картину того переломного вечера. Дина стояла на кухне одна. Курила и смотрела на обрывок воспоминаний, не веря еще, что ее, давно приметив, ждали злые охотники за беглецами -- выносливость и быстрота. Смотрела туда, где Каретников, впервые увидевший Дину у Поташевичей, сказал ей:
– Я научу тебя плавать…
Она хотела чувствовать, но не чувствовала ничего.

*Красивая сука, счастливая пятнистая сука! – ритуальный крик обских угров во время жертвоприношения священному озеру Питлярский сор, соотносимому в ритуалах с образом женщины-собаки – духа, владеющего озером и его окрестностями.