?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Сумерки Октябрева
m_v_dmitrieva
Сумерки Октябрева

Окна домов светились. Пар от кастрюль и шипение мяса на сковородке растворялись в домашнем свете. И тогда, и сейчас и уже без нас – да будет славен всякий приют для беспредельных существ и для существ малых. Октябрев шел домой, ему хотелось поскорее снять холодные кожаные ботинки.
Перед дверью своей квартиры он выключил мобильный телефон. Открыв дверь и зачем-то кашлянув в коридоре, Октябрев, сняв ботинки, сказал:
– У-у-х.
Стало веселее не только пальцам, целый день пребывавшим в заточении, но и на душе как-то посветлело. Жена выглянула из своей комнаты, спросила:
– Есть будешь?
– Да так, чего-нибудь… перекусил бы, – ответил Октябрев и, не глядя на жену, пропал в своей комнате. Территория его книжной крепости встретила его, не дрогнув.

На письменном столе -- знакомое с прошлого вечера блюдце. Столоверчение отменяется, подумал Октябрев, духи – не потаскухи: деликатно, как бы нечаянно, проступая в мелочах, они умеют в них концентрироваться. На блюдце, похожая на сердолик, лежала, пропитанная сахаром, сморщенная ягода клюквы. Единственная… Он вспомнил прошедший день, начавшийся так бескорыстно и честно. Весь день…

Он встал рано утром и ушел, не завтракая, из дома. Он спешил в университет, к студентам. В девять часов утра – семинар у третьекурсников, интересная тема – поэтика Баратынского, сборник «Сумерки»… блистательная тень… Студент Грядыщенко, как всегда, подготовил обстоятельный доклад. Черенкова, умная девушка из хорошей семьи (папа – пианист, мама заведует кафедрой в университете нефти и газа), преодолев застенчивость, прочитала короткое стихотворение «Ропот»: «Красного лета отрава, муха досадная, что ты вьешься, терзая меня…»

Октябрев, сидя за письменным столом, и сейчас слышал неуверенный голос Черенковой… снова смотрел в ее блестящие, испуганные глаза и шевелил губами: красного лета отрава… муха досадная…

После семинара были лекции у первокурсников, две пары, потом Октябрев пошел в магазин и купил кофе. Выбирал, какой лучше: немецкий или наш, новой марки. Купил наш, рассудив, что наш это тот же их, только дешевле. Выйдя из магазина, он прислушался к собственной сумке. В ней жужжал, перемалывая кофейную непрочную тишину, мобильный.

Звонила Наталья Валентиновна, мать Миши, рыжеволосого бойкого юноши, студента филологического факультета. Октябрев уже полгода приучал бойкого Мишу к тайнам языкознания. В домашней обстановке. Миша, не только бойкий, но и болезненный – сердце у него, постоянно о себе напоминая, не работало, а шалило – часто пропускал лекции в университете. Голос Натальи Валентиновны, заискивающе притормаживая в согласных звуках, попросил Октябрева:
– Петр Константинович, давайте перенесем занятия, если можно. На четверг, например. На вечер. К нам гости из Нижнекамска приехали. Внезапно. Родственники бывшего мужа, хорошие люди.
– Давайте перенесем. На четверг? На вечер? На семь тридцать… Сыну передайте – пусть готовится… диэрезы, Наталья Валентиновна, эпентезы… пройдемся мы с Мишей по фонетическим процессам… скорпиён, шпиён, фиялка… павиян… Конечно. Не забуду. Всего доброго. До встречи.

У метро Октябрев достал сигарету, зажигалку. Закурил, разглядывая двух женщин, одетых модно, не по погоде. Сказал: «Извините» – шаткой старухе в мутно-зеленом пальто. Он нечаянно задел старуху сумкой.

К модным женщинам подошел человек в узкой куртке. Он что-то быстро им говорил, наклоняясь то к одной, то к другой. Женщины смеялись, и только. Как много в женщинах поддельной радости, в ней проступает неразумная скорбь. Глядя на модных женщин, Октябрев видел их жестокую сказочность -- в обносках бессмысленных мечтаний: «Да он тебя кинет, ты не будь…»

Мелкий снег напомнил ему о непрожитой еще, оставшейся жизни: сколько ему отпущено? И зачем? Страшно, потому что глупо. Глупо отпущено. Октябрев, спасаясь от наступавшей хандры, подумал, что он, достав из сумки мобильный телефон, запросто может позвонить Лиде. Той самой, которая сказала ему в прошлом году: «Ты врешь, а я так не могу. Не могу больше».

Нет, он конечно не позвонит. Он знал теперь наверняка (знал и раньше, но как-то не верилось), что Лида, как ребенок, ее лучше не трогать, не тревожить, не знать ее вовсе. Так лучше. Для него и для нее. «Почему ты ко мне всегда приходишь пьяный?» – «А водки у тебя нет?» – «Нет у меня водки». – «Я хочу иногда приходить к тебе». – «Ты хочешь отнять у меня… себя хочешь отнять у меня». – «Никто, Лида, не виноват. Ни в чем». – «Да. Но виноваты все. Мы с тобой – перед собой же – виноваты». Ну что за бессмысленный разговор?

Кто он? Идущий с ярмарки. Кто она? Тоже ведь не бубликами, розовея в масляном блеске, зазывает оголодавших детей. Румянца нет, щеки бледные… упрямые глаза. Как у идиотки, только нет таких идиоток больше. Лида – одна. Всем нужен покой. Лиде – тоже нужен, чтобы никого, только они двое, как в крепости. Нет никакой крепости. Все уже было когда-то… из двух одинаковых или подобных звуков получается два различных или менее подобных звука… расподобление – процесс естественный, свойственный просторечью и детскому лепету… велблюд… павиян… фиялка.

Октябрев, достав из пачки еще одну сигарету, мысленно разговаривал с Лидой: «Лида, велблюд – этот тот же верблюд. Мир я вижу, как во мгле». Он слышит (слышит, черт возьми), как она ему отвечает, так же, чужими словами: «Жаль земного поселенца». И обнимает его, и смеется: «Разве можно уйти в никуда?» Нет, Лида, нельзя. Она радуется: «Вот видишь, а ты – уходишь… необыкновенный человек, мой человек». Октябрев знал, не будь Лиды, он не смог бы жить. Но жил без нее. Нет, не о порядочности следует говорить зрителям, обосновавшимся в партере враждебного разуму, спиритического театра.

Не покинь меня, дух мой, не покинь… Не имеет порядочность вашего скудоумного порядка. В сумерках Октябрева все было ясно. Для него. Задолго до встречи с Лидой в нем перегорело, пересуетилось, обыкновенное – долгожданное – житье. Опостылев самому себе, он шел к ней, к этой Лиде, и решил умереть, он говорил -- скопытиться, без нее. Так как с ней надо было жить, но откуда оно возьмется, это долгожданное житье? Она здесь. Рядом. Все равно.

Жена не ждет его, но не уходит. Да в ней ли дело? У жены, как и у Октябрева, нет больше наложения формант друг на друга, нет собственного тона резонатора. Силы дыхания нет.
Снова жужжит мобильный в сумке. Звонит Тутыльцев, дипломник:
– Петр Константинович, это Тутыльцев. Извините, что беспокою. Запутался во второй главе, я вам написал на домашнюю почту, вы не ответили, вот звоню… исторические изменения словарного состава языка… специальные пласты словарного состава… выпадение слов, например… Петр Константинович, слышите меня? Когда? Спасибо, Петр Константинович. Что? Схемы дал. По таблицам, да.

Октябрев стоит во дворе своего дома и смотрит на окна своей квартиры. Там, в квартире, ходит женщина и ест банановую пастилу. Жена любит банановую пастилу. У нее шесть дипломников и перспективный аспирант Паша Мичкин. Частенько приходит ужинать. Брюки сальные, ест небрежно – рукой развозит по мягким щекам, но в шахматы играет, стихи пишет, маму свою покойную вспоминает часто: «Матушка моя, Никерия Иоанновна, говаривала: не пу-пу, угодник божий, жирафа с синей птичкой… когда на греческий амвон, когда на римскую трибуну…» И жена подхватывает, окрыляя зачем-то смышленого едока: «Оратор восходил и славословил он». Да, и устремлялися все взоры на него… Быть Паше Мичкину профессором.

Перспективный аспирант, наверное, чувствует, что Октябрев не симпатизирует ему, завидует – все у Мичкина только начинается. Паша идет своей дорогой: не зная соблазнов, питаясь постным и скоромным одинаково равнодушно, но крепко, под завязку. Будущий профессор Мичкин, толстокожий аспирант Паша, не видит холодного дома, не видит несчастья принимающих его супругов Октябревых. Он видит дом теплый, сытный дом.

Октябреву кажется, что Паша Мичкин живет не совестясь, а даже как-то гордясь – вот мы какие, как умеем устраиваться: столуемся у научного руководителя, два раза ночевать оставались, заболтавшись с хозяйкой дома, накушавшись банановой пастилы, хвастаясь нечаянно: «А у Александра Иннокентьевича Петрова на юбилее я хвалебную спел, оду. Называется “Пра язык”. Смеялись все, овации снискал… Петр Константинович, а вы что же, сладким не увлекаетесь?» Жена выручает – сколько в ней профессионального, затверженного проплаканными давно слезами, достоинства: «Петр Константинович увлекается одиночеством на даче. Только там, среди хмурых утр и крепленых вечеров, ему некуда бежать». Паша Мичкин рассеянно улыбается чужому, как ему кажется, покою. Вдруг лицо его омрачается, он что-то вспомнил и ему от этого воспоминания тревожно. Он вскакивает из-за стола -- шепчет самому себе: «Пропустить, матушка говорит, пропустить… не застревать во единстве». Октябрев на кухне тихо спрашивает у жены:
– Не чокнулся ли твой Мичкин?
– Нет, он-то не чокнулся, – отвечает жена, ставя на плиту новый чайник.
Электрическим чайником так и не обзавелись, экономии ради.
– Что же он на себя не похож: как на иголках… шепчет бред.
Жена молчит, разглядывая свою левую руку.
– Что?
– Порезалась вчера.
Октябрев говорит:
– Что же ты…
– Ничего. Порезалась, но не сильно. А Мичкину вчера Катя Свириченкова брюки постирала. Ты не заметил? Он сегодня в чистых брюках.
– Да ну. Как же это он допустил.
– Так и допустил, – отвечает жена.
Вокруг нее, тенями распределившись по стенам, танцуют жирафы. Покойная матушка Мичкина, Никерия Иоанновна, из благодарности жирафов жене прислала. Наколдовала сумеречная матушка. Полюбуйтесь. На голове у Петра Константиновича, пристроившись на лысой макушке, поет синяя птичка. Чайник свистит. Да, чудеса бывают… в прошлом.
Этот день почти закончился. Спиритизм отменяется… Но где же в этом дне точка? «Вот здесь я ее и поставлю», – решает Октябрев, видя себя перед дверью своей квартиры…

  • 1
Машенька, ты пришли свои р-зы Жене Ермолину - у него иногда работает Саша в электронном Континенте... я вот сейчас первую часть романа вывесила у них. целую

Нина Викторовна, спасибо. Рассказы пришлю. Хорошо, что роман вышел в мир. Обнимаю крепко.

  • 1