?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Гадкий праздник
m_v_dmitrieva
Гадкий праздник


Бежал я долго - где, куда?
Не знаю! ни одна звезда
Не озаряла трудный путь.
«Мцыри»


Хватова Таня получила 31 декабря письмо. Его написал Танин дедушка. Из санатория «Озеро Белое». В письме дед в основном жаловался на санаторную жизнь.

«Грустно, Антонина, не знаю куда себя деть. Выхожу на балкон, передо мной – худая сосна, разглядываю ее, но ничего не вижу. Ты обещала, что приедешь, новые очки обещала, Пашку-какашку обещала привезти, чтобы я с ним поговорил о будущем. Ты все собираешься, а вот ведь не успеешь: чувствую, что мне здесь помирать. Тут по сугробам черные коты скачут, я трех видел. Коты черные, а снег белый. Приедешь? Жду», – писал дедушка, обращаясь не к Тане, а к Таниной тетке, Антонине Кульченко – к своей дочери, той еще попрыгунье. В Тверь письмо улетело. Тетя Тоня в тот санаторный для деда год у подруги в Твери месяц жила. Спасибо, адрес деду оставила. Грустно, когда все в прошлом… кто и где жил, за всеми не уследишь.

Дедушка написал это письмо десять лет назад, тогда у Таниной тетки личная жизнь кипела. Допрыгалась тетка – со многими хороводилась, а вышла замуж за какого-то страшненького путейца, за бригадира пути, отбила его у краснощекой и верной жены. Та первого марта, в день рождения путейца, звонила и в трубку молчала… Но поздно, бывший муж больше чем себя теперь ее боялся.

Жила тетка с бригадиром пути словно впопыхах: среди натужного хрустального уюта они метали друг в друга неосторожные слова. Собаку завели, а через год – усыпили. Собака, как сказала тетка, заболела какой-то особой -- собачьей тоской: шапку теткину зимнюю порвала, укусила Маняшу Бивневу, рыжую кассиршу. Маняша, в отсутствие тетки приглашенная путейцем «на разок», у тетки в квартире ночевать осталась. Собаку тетка с путейцем усыпили… однако в совместной их жизни все окончательно разладилось: прошлым летом путеец, истомившись жить на два дома, ушел к кассирше насовсем. Тетя Тоня слишком пить стала, а потом в церковь пошла – чтобы оказаться при Боге. В деревню перебралась. Пашка, сын ее и Танин двоюродный брат, продал этой осенью квартиру материну, женился. На своей бывшей однокласснице…

Таня недоумевала: за что дедушка так любил Пашку? За то, что он – первый внук? Наверное, за это. Еще за то, что Пашкино детство прошло при беспризорной матери, гулявшей с кем ни попадя ради женского счастья. Беспутных любят больше: своего сына, Таниного отца, дед тоже любил, но как-то про себя – тишком, ничем почти не выдавая своего чувства. С внучкой – с Таней – почти не общался.

Деда она помнила смутно. Иногда родители приводили маленькую Таню к деду в гости. «Кто ты?» – спрашивал Таню дед. «Хватова Татьяна», – отвечала Таня. «И я – тоже Хватов», – говорил дед и улыбался осторожно, растерянно: мол, сам не знаю, как так получилось.

Таня Хватова родственников сторонилась: говорить не о чем. Кто за душевный покой одиночеством платит, тому игра чужих теней, весь этот пир житейский, глупый и жестокий, ни к чему. Веселья – на копейку, а последствий от него – воз и маленькая тележка. Чичиков в бричке, Селифан кучером, а в лакеях – Петрушка, суровый малый с крупными губами. Сюжет становился ежеминутно занимательнее… однако пирушка, как водится, кончилась дракой. Про Чичикова думали, что он то ли капитан Копейкин, то ли Наполеон. Таня не хотела впускать в свою жизнь, как она говорила, гоголевские мертвые образы. Она хотела разумной трудолюбивой жизни, и она, эта жизнь, у нее более-менее получалась. Кроилась без происшествий. Без потрясений. Шла спокойно.

В последний день уходящего года Пашка позвонил – в гости напросился: утром 31-го принес пакет с фотографиями семейными, документы – дедовы удостоверение ветерана труда и свидетельство о рождении, вот это письмо в пакете было, написанное дедом незадолго до смерти, которая пришла к нему, как только он уехал из санатория «Озеро Белое». Сердце остановилось у деда во сне. Радуясь, что вернулся домой, в свою однокомнатную малогабаритку, он выпил розового вина «Солнце Кубани» и, не притронувшись к ужину, приготовленному Таниной матерью, заснул для вечности. Следующим днем выяснилось: дед оставил завещание. Его квартира переходила не к Пашке, а к Тане Хватовой. Тетя Тоня на поминках плакала: «Что же он? Не предупредил, не спросил, не подумал…» Да, странный дед. Всю жизнь о дочери и сыне ее пекся, переживал, как у них все не ладилось, и денег с пенсии – всегда пожалуйста, а завещание – на Таню. «Будет у нашей Тани приданое, – говорила тетка на поминках, – возьмут нелюдимую нашу замуж не одну, а с квартиркой. Кто-нибудь, да найдется».

– Одна новый год встречаешь? – спросил Таню Пашка.
– Одна.
– Приходи к нам.
– Спасибо. Я уезжаю.
– Куда?
– В санаторий.
– А… неплохо. Далеко?
– Близко. На электричке – час.
Таня не хотела говорить Пашке, что едет она в тот самый санаторий, в котором когда-то зимой, наблюдая за прыжками черных котов, скучал дед. Пашка – без волос на голове, бритый наголо для мужественности – не волновался о Тане. Ему не нравилась Танина одинокая жизнь. В этой жизни было много равнодушия: книги на столе и мандарины на подносе – вот и весь Новый год. «Женщина без веселья не расцветет никогда», – думал Пашка, угадывая в Тане будущую старую деву.
Уходя, он сказал:
– Бросай курить, я вот бросил. И сил сразу стало больше. А ты – слабый пол, тебе это совсем не надо.

Таня не была подвижной в делах сердечных. Бесплотная она, беспилотная… Пашка даже не презирает ее, так как не за что ее презирать. Нет ошибок, нет погонь за счастьем, в которых надорвалась Пашкина мать, превращенная – тревожным договором бестелесного с бренным – в суетливую старуху, мечтающую о милосердии Всевышнего так по-детски, будто это не она била сына по лицу за то, что тот сжег гитару, подаренную ей ни кем-нибудь, а Пашкиным отцом.

Отца Пашки никто из родственников никогда не видел. «Моей синеглазой королеве от шалуна Вити. Лето. Село Цыпка. Туапсинский район», – написал на гитаре Витя-отец. Шариковой ручкой. Круглыми буквами.

Пашка, ему десять лет было, сжег гитару после того, как спросил у деда – долго собирался: «Кто был мой папа? Дядя Коля или еще кто?» Дед, подумав, ответил: «Вот “еще кто” и был. А сейчас у тебя папа – Константин Петрович, добрый человек». Получается, у всех – папа один и на всю жизнь, а у Пашки – не один, и новый этот папа, Константин Петрович, называет его зверушкой: «Иди сюда, ушастый зверушка, будем матери твоей совместно помогать. Ей ведь с тобой тяжело, понял?» А потом и этот пропал. Мать сказала: «Не склеилось». От Константина Петровича остались в доме две белые футболки и новая гитара, на ней никаких надписей не было.

Мать повесила новую гитару на стену, рядом с картиной, неизвестно откуда в доме взявшейся. Картина, портрет грустной черноволосой женщины, сидящей у стола и разглядывающей собственные, вытянутые на столе, красивые руки, нравилась Пашке. Это был портрет матери, но такой, какой он ее никогда не видел – покорной, задумчивой. Настоящая мать, а не такая, как у него, Антонина-попрыгунья.

Ох, помнил сын о своем проступке. Придя с работы, мать не сразу заметила отсутствие гитары. Сначала понесла пакеты на кухню: собралась готовить. Сегодня, значит, будут гости. Шуршала там, на кухне, и звякала посудой. Позвала. Потом еще. Пашка не откликался. Она вошла в его комнату. Тихо. Спросила, где гитара. Пашка сказал: «У гаражей мусор горел…» Она ударила его по лицу – два раза, наотмашь, сильно. Руки матери пахли луком, она только что резала лук, чтобы прикрыть им селедку, приготовленную к приходу гостей.

В красном рюкзаке Тани, собранном рано утром, поместились книга, ноутбук, сигареты – пять пачек, с запасом, и маленькая банка из-под гречишного меда, ребристая, с крышкой. Бархатная косметичка -- с духами, расческой, зеркалом. Две пластиковые емкости с салатами (крабовый и сырный), жареная курица – в фольге и в двух пакетах. Взяла моченых яблок, тетка прислала Пашке из деревни. Они у него в сумке спрятались, вместе с банкой икры и пластиковым петухом – символом наступившего года. «Чуть не забыл, это тебе, с праздником», – стоя в дверях, сказал он Тане.

Кофе еще взяла, чай, лимон и тростниковый сахар.

В санатории ее уже ждали. Девушка-регистратор так и сказала, увидев Таню: «А мы вас уже ждем». Проживание – два дня, без питания, подальше от веселья. Если подальше, то это корпус номер два. Трехэтажный. В нем длинные коридоры. Хлипкие двери. Тишина, в одном только номере – музыка: поет, выплывая из 80-х, хриплый итальянец. Таня спросила у девушки-регистратора:
– Номер с балконом?
– У нас не курят, – предупредила та.
Вторая девушка, тоже регистратор, уточнила:
– Запрещено на всей территории.

В номере Таня разделась, легла на широкую кровать. Завернулась в одеяло. И заснула. Во сне она увидела свою бабушку.

Бабушка водила Таню по незнакомому городу, пахло сиренью: суетились, не образуя сюжета, цветные кадры весны. Рваный сон, долгий. Увидев во сне Пашкину сумку, из которой он наяву достал теткины моченые яблоки, икру и пластикового петуха, Таня проснулась. Тихо лежала на кровати, возвращаясь в сон. Из памяти вдруг вызволился дед: сел в кресло, рядом с балконом.
– Ну как? – спросила Таня.
– Как в раю, – ответил дед.
– Не уверена, – сказала Таня и улыбнулась.

После одиннадцати, вечером, позвонили родители. Потом позвонил сослуживец, пожелал счастья с большой буквы и всего того, чего Таня сама себе хочет и чего у нее пока нет. Спросил:
– Ты тоже чувствуешь, что в этом году праздника нет?
– Нет праздника, – подтвердила Таня.
– Это правда или это возраст? Настроение такое… не новогоднее совсем.
– Наверное, это правда, – сказала Таня.
– Гадкий какой-то в этом году праздник, вот и ты заметила. Значит, я не ошибся.
– Стреляться, однако, мы не будем, – пошутила Таня.
– Было бы с чего, – поддержал шутку сослуживец.
Да, гадкий праздник. Но есть все равно хочется. Таня достала салаты, курицу, моченые яблоки и банку икры. Включила чайник. После еды и чая с лимоном наступил новый год. За окном ухнуло, потом снова. Над домами гасли золотые искры фейерверков.

Синтетическое счастье разрывается за черными деревьями – солдатами наступившей ночи. Праздник – это бунт человека, отчаянный разговор живых с мертвыми: мы не на вашем месте, мы на своем. Вот вам доказательство: шар подкинут, из него – так и плещет чудо. И пропадает. Ш-ш-ш…

Таня оделась, сунула в карман куртки ребристую банку из-под меда, нащупала в другом кармане зажигалку и сигареты. Показав охраннику ключ от номера, Таня вышла за ворота санатория. Закурила, разглядывая мокрую улицу. Шел снег, колючий, недобрый.
– Зачем же я сюда приехала? – спросила сама себя Таня.
Снова закурила. Окурок от первой сигареты она положила в ребристую банку. Над невысоким забором санатория мелькнуло что-то красное, светящееся тонко. Красный треугольник. «Инопланетянин-карлик сиганул через забор, подарки кому-то привез, мешочек звездной пыли», – подумала Таня.

Всю ночь ухали фейерверки. За стеной кто-то кашлял. Таня долго читала, заснула под утро.

Утро существует для того, чтобы взять себя в руки. Первое утро нового года. После душа, кофе и бутерброда с остатками икры Таня идет на прогулку. Сосны те же, такими же они были и тогда, десять лет назад – худыми. Сосны деда. Не все, но какая-то одна точно его. За корпусом – озеро, а слева от него деревянный дом – бывший шестой корпус: краска почти вся сошла, окна разбиты. У двери – железный квадрат с текстом: «Маленькая спичка – причина большого пожара».

Таня, залюбовавшись потерянным домом и восхищаясь точностью его предупреждений, не успела испугаться. В окне дома появился человек. На его голове робко светился красный треугольник. Неоновый третий глаз. Пирамида – частный случай конуса. И боги в профиль.
– Вы кто? – спросила Таня.
Человек задумался. Лицо его, опухшее и молодое, выражало какую-то глупую тоску. Пузыристое страдание человека, еще не привыкшего страдать.
– Т-с-с, – сказал человек, ткнув себя указательным пальцем в висок:
– Я застрелился…
– Место подходящее, – сказала Таня.
– Ни рубля… – прошептал человек, – …нет.
Обернувшись в пустоту дома, он позвал – как заскулил:
– Нинка, где… слушай меня… я потерял…
– Замерзнете вы здесь по-настоящему, идите домой, – посоветовала Таня. Она вдруг почувствовала себя временно счастливой. В номере она выпьет горячего чаю, заберется под одеяло. Будет читать. Еще день, завтра – домой.
Удивленно разглядывая свой палец, человек предположил:
– Может быть я – вот это?
По главной аллее санаторного парка, медленно приближаясь к потерянному дому, шел, наслаждаясь жизнью, непроницаемый охранник.
– Там человек замерзает, – сказала охраннику Таня.
– Вижу-вижу, – ответил охранник, – это Петька Смирнов. Он больной. Козий царь. У матери его – козы. Шесть. А он бегает и светится.