m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Categories:

Гадкий праздник

Гадкий праздник


Бежал я долго - где, куда?
Не знаю! ни одна звезда
Не озаряла трудный путь.
«Мцыри»


Хватова Таня получила 31 декабря письмо. Его написал Танин дедушка. Из санатория «Озеро Белое». В письме дед в основном жаловался на санаторную жизнь.

«Грустно, Антонина, не знаю куда себя деть. Выхожу на балкон, передо мной – худая сосна, разглядываю ее, но ничего не вижу. Ты обещала, что приедешь, новые очки обещала, Пашку-какашку обещала привезти, чтобы я с ним поговорил о будущем. Ты все собираешься, а вот ведь не успеешь: чувствую, что мне здесь помирать. Тут по сугробам черные коты скачут, я трех видел. Коты черные, а снег белый. Приедешь? Жду», – писал дедушка, обращаясь не к Тане, а к Таниной тетке, Антонине Кульченко – к своей дочери, той еще попрыгунье. В Тверь письмо улетело. Тетя Тоня в тот санаторный для деда год у подруги в Твери месяц жила. Спасибо, адрес деду оставила. Грустно, когда все в прошлом… кто и где жил, за всеми не уследишь.

Дедушка написал это письмо десять лет назад, тогда у Таниной тетки личная жизнь кипела. Допрыгалась тетка – со многими хороводилась, а вышла замуж за какого-то страшненького путейца, за бригадира пути, отбила его у краснощекой и верной жены. Та первого марта, в день рождения путейца, звонила и в трубку молчала… Но поздно, бывший муж больше чем себя теперь ее боялся.

Жила тетка с бригадиром пути словно впопыхах: среди натужного хрустального уюта они метали друг в друга неосторожные слова. Собаку завели, а через год – усыпили. Собака, как сказала тетка, заболела какой-то особой -- собачьей тоской: шапку теткину зимнюю порвала, укусила Маняшу Бивневу, рыжую кассиршу. Маняша, в отсутствие тетки приглашенная путейцем «на разок», у тетки в квартире ночевать осталась. Собаку тетка с путейцем усыпили… однако в совместной их жизни все окончательно разладилось: прошлым летом путеец, истомившись жить на два дома, ушел к кассирше насовсем. Тетя Тоня слишком пить стала, а потом в церковь пошла – чтобы оказаться при Боге. В деревню перебралась. Пашка, сын ее и Танин двоюродный брат, продал этой осенью квартиру материну, женился. На своей бывшей однокласснице…

Таня недоумевала: за что дедушка так любил Пашку? За то, что он – первый внук? Наверное, за это. Еще за то, что Пашкино детство прошло при беспризорной матери, гулявшей с кем ни попадя ради женского счастья. Беспутных любят больше: своего сына, Таниного отца, дед тоже любил, но как-то про себя – тишком, ничем почти не выдавая своего чувства. С внучкой – с Таней – почти не общался.

Деда она помнила смутно. Иногда родители приводили маленькую Таню к деду в гости. «Кто ты?» – спрашивал Таню дед. «Хватова Татьяна», – отвечала Таня. «И я – тоже Хватов», – говорил дед и улыбался осторожно, растерянно: мол, сам не знаю, как так получилось.

Таня Хватова родственников сторонилась: говорить не о чем. Кто за душевный покой одиночеством платит, тому игра чужих теней, весь этот пир житейский, глупый и жестокий, ни к чему. Веселья – на копейку, а последствий от него – воз и маленькая тележка. Чичиков в бричке, Селифан кучером, а в лакеях – Петрушка, суровый малый с крупными губами. Сюжет становился ежеминутно занимательнее… однако пирушка, как водится, кончилась дракой. Про Чичикова думали, что он то ли капитан Копейкин, то ли Наполеон. Таня не хотела впускать в свою жизнь, как она говорила, гоголевские мертвые образы. Она хотела разумной трудолюбивой жизни, и она, эта жизнь, у нее более-менее получалась. Кроилась без происшествий. Без потрясений. Шла спокойно.

В последний день уходящего года Пашка позвонил – в гости напросился: утром 31-го принес пакет с фотографиями семейными, документы – дедовы удостоверение ветерана труда и свидетельство о рождении, вот это письмо в пакете было, написанное дедом незадолго до смерти, которая пришла к нему, как только он уехал из санатория «Озеро Белое». Сердце остановилось у деда во сне. Радуясь, что вернулся домой, в свою однокомнатную малогабаритку, он выпил розового вина «Солнце Кубани» и, не притронувшись к ужину, приготовленному Таниной матерью, заснул для вечности. Следующим днем выяснилось: дед оставил завещание. Его квартира переходила не к Пашке, а к Тане Хватовой. Тетя Тоня на поминках плакала: «Что же он? Не предупредил, не спросил, не подумал…» Да, странный дед. Всю жизнь о дочери и сыне ее пекся, переживал, как у них все не ладилось, и денег с пенсии – всегда пожалуйста, а завещание – на Таню. «Будет у нашей Тани приданое, – говорила тетка на поминках, – возьмут нелюдимую нашу замуж не одну, а с квартиркой. Кто-нибудь, да найдется».

– Одна новый год встречаешь? – спросил Таню Пашка.
– Одна.
– Приходи к нам.
– Спасибо. Я уезжаю.
– Куда?
– В санаторий.
– А… неплохо. Далеко?
– Близко. На электричке – час.
Таня не хотела говорить Пашке, что едет она в тот самый санаторий, в котором когда-то зимой, наблюдая за прыжками черных котов, скучал дед. Пашка – без волос на голове, бритый наголо для мужественности – не волновался о Тане. Ему не нравилась Танина одинокая жизнь. В этой жизни было много равнодушия: книги на столе и мандарины на подносе – вот и весь Новый год. «Женщина без веселья не расцветет никогда», – думал Пашка, угадывая в Тане будущую старую деву.
Уходя, он сказал:
– Бросай курить, я вот бросил. И сил сразу стало больше. А ты – слабый пол, тебе это совсем не надо.

Таня не была подвижной в делах сердечных. Бесплотная она, беспилотная… Пашка даже не презирает ее, так как не за что ее презирать. Нет ошибок, нет погонь за счастьем, в которых надорвалась Пашкина мать, превращенная – тревожным договором бестелесного с бренным – в суетливую старуху, мечтающую о милосердии Всевышнего так по-детски, будто это не она била сына по лицу за то, что тот сжег гитару, подаренную ей ни кем-нибудь, а Пашкиным отцом.

Отца Пашки никто из родственников никогда не видел. «Моей синеглазой королеве от шалуна Вити. Лето. Село Цыпка. Туапсинский район», – написал на гитаре Витя-отец. Шариковой ручкой. Круглыми буквами.

Пашка, ему десять лет было, сжег гитару после того, как спросил у деда – долго собирался: «Кто был мой папа? Дядя Коля или еще кто?» Дед, подумав, ответил: «Вот “еще кто” и был. А сейчас у тебя папа – Константин Петрович, добрый человек». Получается, у всех – папа один и на всю жизнь, а у Пашки – не один, и новый этот папа, Константин Петрович, называет его зверушкой: «Иди сюда, ушастый зверушка, будем матери твоей совместно помогать. Ей ведь с тобой тяжело, понял?» А потом и этот пропал. Мать сказала: «Не склеилось». От Константина Петровича остались в доме две белые футболки и новая гитара, на ней никаких надписей не было.

Мать повесила новую гитару на стену, рядом с картиной, неизвестно откуда в доме взявшейся. Картина, портрет грустной черноволосой женщины, сидящей у стола и разглядывающей собственные, вытянутые на столе, красивые руки, нравилась Пашке. Это был портрет матери, но такой, какой он ее никогда не видел – покорной, задумчивой. Настоящая мать, а не такая, как у него, Антонина-попрыгунья.

Ох, помнил сын о своем проступке. Придя с работы, мать не сразу заметила отсутствие гитары. Сначала понесла пакеты на кухню: собралась готовить. Сегодня, значит, будут гости. Шуршала там, на кухне, и звякала посудой. Позвала. Потом еще. Пашка не откликался. Она вошла в его комнату. Тихо. Спросила, где гитара. Пашка сказал: «У гаражей мусор горел…» Она ударила его по лицу – два раза, наотмашь, сильно. Руки матери пахли луком, она только что резала лук, чтобы прикрыть им селедку, приготовленную к приходу гостей.

В красном рюкзаке Тани, собранном рано утром, поместились книга, ноутбук, сигареты – пять пачек, с запасом, и маленькая банка из-под гречишного меда, ребристая, с крышкой. Бархатная косметичка -- с духами, расческой, зеркалом. Две пластиковые емкости с салатами (крабовый и сырный), жареная курица – в фольге и в двух пакетах. Взяла моченых яблок, тетка прислала Пашке из деревни. Они у него в сумке спрятались, вместе с банкой икры и пластиковым петухом – символом наступившего года. «Чуть не забыл, это тебе, с праздником», – стоя в дверях, сказал он Тане.

Кофе еще взяла, чай, лимон и тростниковый сахар.

В санатории ее уже ждали. Девушка-регистратор так и сказала, увидев Таню: «А мы вас уже ждем». Проживание – два дня, без питания, подальше от веселья. Если подальше, то это корпус номер два. Трехэтажный. В нем длинные коридоры. Хлипкие двери. Тишина, в одном только номере – музыка: поет, выплывая из 80-х, хриплый итальянец. Таня спросила у девушки-регистратора:
– Номер с балконом?
– У нас не курят, – предупредила та.
Вторая девушка, тоже регистратор, уточнила:
– Запрещено на всей территории.

В номере Таня разделась, легла на широкую кровать. Завернулась в одеяло. И заснула. Во сне она увидела свою бабушку.

Бабушка водила Таню по незнакомому городу, пахло сиренью: суетились, не образуя сюжета, цветные кадры весны. Рваный сон, долгий. Увидев во сне Пашкину сумку, из которой он наяву достал теткины моченые яблоки, икру и пластикового петуха, Таня проснулась. Тихо лежала на кровати, возвращаясь в сон. Из памяти вдруг вызволился дед: сел в кресло, рядом с балконом.
– Ну как? – спросила Таня.
– Как в раю, – ответил дед.
– Не уверена, – сказала Таня и улыбнулась.

После одиннадцати, вечером, позвонили родители. Потом позвонил сослуживец, пожелал счастья с большой буквы и всего того, чего Таня сама себе хочет и чего у нее пока нет. Спросил:
– Ты тоже чувствуешь, что в этом году праздника нет?
– Нет праздника, – подтвердила Таня.
– Это правда или это возраст? Настроение такое… не новогоднее совсем.
– Наверное, это правда, – сказала Таня.
– Гадкий какой-то в этом году праздник, вот и ты заметила. Значит, я не ошибся.
– Стреляться, однако, мы не будем, – пошутила Таня.
– Было бы с чего, – поддержал шутку сослуживец.
Да, гадкий праздник. Но есть все равно хочется. Таня достала салаты, курицу, моченые яблоки и банку икры. Включила чайник. После еды и чая с лимоном наступил новый год. За окном ухнуло, потом снова. Над домами гасли золотые искры фейерверков.

Синтетическое счастье разрывается за черными деревьями – солдатами наступившей ночи. Праздник – это бунт человека, отчаянный разговор живых с мертвыми: мы не на вашем месте, мы на своем. Вот вам доказательство: шар подкинут, из него – так и плещет чудо. И пропадает. Ш-ш-ш…

Таня оделась, сунула в карман куртки ребристую банку из-под меда, нащупала в другом кармане зажигалку и сигареты. Показав охраннику ключ от номера, Таня вышла за ворота санатория. Закурила, разглядывая мокрую улицу. Шел снег, колючий, недобрый.
– Зачем же я сюда приехала? – спросила сама себя Таня.
Снова закурила. Окурок от первой сигареты она положила в ребристую банку. Над невысоким забором санатория мелькнуло что-то красное, светящееся тонко. Красный треугольник. «Инопланетянин-карлик сиганул через забор, подарки кому-то привез, мешочек звездной пыли», – подумала Таня.

Всю ночь ухали фейерверки. За стеной кто-то кашлял. Таня долго читала, заснула под утро.

Утро существует для того, чтобы взять себя в руки. Первое утро нового года. После душа, кофе и бутерброда с остатками икры Таня идет на прогулку. Сосны те же, такими же они были и тогда, десять лет назад – худыми. Сосны деда. Не все, но какая-то одна точно его. За корпусом – озеро, а слева от него деревянный дом – бывший шестой корпус: краска почти вся сошла, окна разбиты. У двери – железный квадрат с текстом: «Маленькая спичка – причина большого пожара».

Таня, залюбовавшись потерянным домом и восхищаясь точностью его предупреждений, не успела испугаться. В окне дома появился человек. На его голове робко светился красный треугольник. Неоновый третий глаз. Пирамида – частный случай конуса. И боги в профиль.
– Вы кто? – спросила Таня.
Человек задумался. Лицо его, опухшее и молодое, выражало какую-то глупую тоску. Пузыристое страдание человека, еще не привыкшего страдать.
– Т-с-с, – сказал человек, ткнув себя указательным пальцем в висок:
– Я застрелился…
– Место подходящее, – сказала Таня.
– Ни рубля… – прошептал человек, – …нет.
Обернувшись в пустоту дома, он позвал – как заскулил:
– Нинка, где… слушай меня… я потерял…
– Замерзнете вы здесь по-настоящему, идите домой, – посоветовала Таня. Она вдруг почувствовала себя временно счастливой. В номере она выпьет горячего чаю, заберется под одеяло. Будет читать. Еще день, завтра – домой.
Удивленно разглядывая свой палец, человек предположил:
– Может быть я – вот это?
По главной аллее санаторного парка, медленно приближаясь к потерянному дому, шел, наслаждаясь жизнью, непроницаемый охранник.
– Там человек замерзает, – сказала охраннику Таня.
– Вижу-вижу, – ответил охранник, – это Петька Смирнов. Он больной. Козий царь. У матери его – козы. Шесть. А он бегает и светится.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Целый мир, целый город в снегу

    Всех близких и относительно дальних — с Новым годом! Здоровья, свободы передвижения, успехов в делах словесных! Профессиональной стойкости всем…

  • "И они были там..." (Вечер на Покровке)

    Во второй половине дня работала в Историчке. Потом прошлась по изменившейся Покровке: выше Маросейки я давно не ходила, а когда-то гуляла в этих…

  • Встречаясь только случайно...

    Закончила к ночи ближе работу-подработку. Днем отправила посылку родителям, купила сахару, заглянула в аптеку. В нынешнем январе — избыток сказки.…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments