?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Вечер в деревне Медведь
m_v_dmitrieva
Вечер в деревне Медведь

В молодости было легко. Сейчас мне трудно представить себя человеком, ищущим теплого места. Если честно, я и в молодости не слишком верил, что где-то существуют теплые места. Все пространства, освоенные людьми, мне казались враждебными теплу: все всех боятся и испытывают страх.

Я тоже всех боялся и испытывал страх, типа того страха, о котором рассуждает герой романа «Что-то случилось» Джозефа Хеллера. Рассуждает, само собой, как герой, то есть здраво – не как какой-то свободный безумец, распустив нюни от восторга: я человек – это, значит, звучит гордо… Рассуждает здраво и с ужасом, тихим и теплым ужасом от себя самого.

Источник ужаса – ты сам: целое, твоя исчерпанная жизнь, распадается безвозвратно. Что-то надо делать… из кольца идеальных чисел, кроме вычитания, выхода нет, начнешь искать – прощай голова… Однако можно себя воспроизвести, используя вневременные каналы связи. Нас так учили.

Вовремя собрав память о целом, надо передать это целое в словах, не определив адресата. Адресат неизвестен. Его здесь нет. Возможно, его нет и там, где нас нет. Одним словом, как хотите. Хотите – бытуйте с ужасом наедине…

Герой Хеллера, зная, что хочет нравиться тем, кто его в чем-то упредил, рассуждает как сложный человек идеального типа. Идеального для системы, предлагающей замечать только то, что является конечным. Я тоже, как и он, – не слишком говорлив. Прожив свою скучную жизнь, я тоже неплохо устраивался в реальности. Я всегда, незаметно для окружающих, забегал вперед…

Выйдя из детства, я понял: для мужчины важно только то, что может уберечь его от соучастия женщин в чистой игре идеалов. Надо всегда опережать себя, не давать себе спуску. Мой друг – поэт, драматург и краевед – воскликнул однажды, глядя на берег Волги: «Учтите, самки, возмездие вам – изысканность и патока ваших слез!» Как это верно. Еще скажу о герое Хеллера…

Оставаясь хорошим парнем, принятым системой, соблюдающим ее правила неукоснительно, герой принимает от нее заслуженные им дары: деньги, близость с женщинами, ему подчиненными (это можно), вечера и ночи, размякшие от остроты несусветных желаний – в стиле «сегодня нам дозволено то, что мы захотим», и напряженное восхищение красавицей-женой, обеспечившей тебя детьми. И – выходные с домашними заботами, типа поимки мыши. Я хотел так жить.

Меня, как мог, воспитывал отчим, отец умер – так говорила мать. Умер… я не стал проверять. Я рано начал работать – за деньги, чтобы уйти из круга детства в кольцо иных идеалов, удовлетворяющих мою способность выживать – въедаться в слепую канитель измерений легко, наматывая содержание моего тонкого ужаса на грубую форму – цитирую источник: следует со всей решительностью предостеречь читателя от попытки искать элементарное доказательство теоремы Ферма. Источник решительно предостерегал: получилось, как надо. Как я хотел…

Я, с пятнадцати лет начавший взрослую жизнь, был убежден: какую бы дорогу я ни выбрал в жизни, рано или поздно я буду героем романа Джозефа Хеллера, буду таким, как мистер Слокум: буду мечтать о трехминутном выступлении на конференции, буду сплетничать, подмечая недостатки и слабости моих сослуживцев, буду знать о себе гораздо больше, чем мне хотелось бы знать. И никогда не сойду с ума. Я буду завидовать безумцам, у которых – своя почва под ногами, буду бояться их беспорочности: драматургия никогда не выведет их на сцену смеха, они никогда не скажут: а такой перстень я и сам могу себе купить за двести рублей или за полтораста… кому-то везет, и он награждается, еще при жизни, полным и окончательным бессмертием.

Но я не убогий.

В деревне Медведь я купил дом. И на следующий день – пожалел о своей покупке. Я хотел, чтобы у меня был дом в деревне, чтобы чистый воздух и красивый пейзаж успокаивали мои нервы. Но как только дом стал моим – добротный дом: с чистыми комнатами, запахом сена, с тревожным, потемневшим от времени, сундуком у стены, за которой начинается пространство моего будущего кабинета, еще не обустроенное, – я потерял к нему интерес: здесь так же холодно, как и везде. Моя жена не заметила этой потери. Оставив меня наедине с немытым котом, пришедшим в мой новый дом, чтобы проверить: будут ли здесь кормить, она пошла знакомиться с местными жителями…

Изучая поверхностно глупую хитрость кота, голодного и похожего на меня в молодости, я терял самого себя – я думал про дом: в этом застенке я буду проживать свою летнюю старость.

Вернувшись, довольно быстро, жена, смеясь, сказала:
– Здесь живут уникальные люди.
– Не хуже нас, – сказал я.

Жена раскладывала на столе покупки – всё для дома, привезенные из Москвы. Сколько же в этих сумках, доставленных нами в деревню Медведь, ненужного барахла: кованые вешалки-птички, салфетки из лоскутов, деревянная шкатулка для спичек, сахарница на медных ножках, пузатая и изящная – синева прошлого века, нечаянная в деревенском натюрморте.

Я смотрел на жену, окрыленную немилосердным будущим, и думал: «Ты – мой родственник теперь, а когда-то я увел тебя от твоего тогдашнего мужа, зная, что не могу оставить тебя ему. Ты мне подходила. По всем житейским статям».

Жена достала из сумки фотографию.
– Ну, а это зачем здесь? – спросил я.

Настойчивые женщины – это кошмар, это бред. Моя жена – из таких. На фотографии, появившейся из сумки, я и она. Пятнадцать лет назад мы были в Вологде, всего три дня. Помню, что давление меня тогда доконало. Я, выпадая на время из рабочего графика, прижимался к бесконечности – много пил. И она, эта женщина, раздражающая меня сегодня, меня спасла.

Моя будущая жена, путешествуя со мной и не зная меня, решила вырвать нас из лубочной картины. К обеду, выбравшись из гостиничного номера, мы пошли гулять в парк. Жена, она еще была не жена, и я сам не знал, зачем я ей себя вручаю… так, несерьезно вручаю, в перерывах моей обычной жизни, где всякая любовь уходила, не развернувшись свободно, а лишь так или иначе – утрируем смыслы – мне угодив.
Нет нужды в женщине, если она не мать, если она не заслужила – упорным трудом – свою материнскую роль. Коряво я выражаюсь, однако в биографиях героев все выходит или не выходит – само по себе, а не на гребне морских чувств. Помню, мой друг – поэт, драматург и краевед – рассказывал: в Севастополе один майор, встретившись с дамой средних лет, выпил на берегу. Выпил и разделся, а дело было ранней весной. И, раздевшись, пошел на волну. Прыгнул в холодные воды Черного моря. Замотало его штормовое море насмерть, а дама средних лет, выбранная им всего лишь для отдыха, навсегда осталась на берегу.

Жена… я ей себя вручил… не сразу, сначала я попробовал ее разлюбить. У меня почти получилось. Думаю, мы сошлись навсегда не потому, что я без нее не мог, а потому, что она решила меня подождать. На берегу… на том условном берегу, где я решил исчезнуть так же лихо, как тот майор, погибший в результате приморской пьянки.

Фотография, на которой я и она, была сделана случайно. В Вологде. Мы сели на скамейку – на берегу реки: перед нами вдруг появилась женщина, одетая в самые скромные одежды. Она сказала: «Давайте я вас сфотографирую». И сфотографировала. Женщина, взявшая нашу историю в свои руки (в свои прибрежные крылья), из тех, я уверен, из иных существ – свободных от нашей алгебры, от этих, всеми давно угаданных, числовых колец.

– Мы здесь вдвоем, – сказала жена.
Она улыбнулась. Как-то ненужно. Тепло… Зачем это тепло сейчас?
Я понял – я не дурак: она сама это почувствовала, ее любовь – фальшивое чувство.
Конечно, она винила себя. За ее вину я ее и любил, рвался от нее, не желая никому, кроме нее, принадлежать.

Никакому теплу я уже не сдамся. И этому дому в деревне Медведь. Моему последнему дому, обретенному этим летом.

Летний рай для неутешных двоих: нет у нас с женой детей, нет у нас родины. Или есть? Если есть, то не здесь. У меня все растворилось в Америке, я туда перекочевал, я вырос среди их фантастических тиражей. В той литературе. Тем не менее, я – патриот. Задавайте вопросы…

Мог ли я оставить свой дом? Разве мог? В этой катастрофической нелюбви, совпавшей с нашими очевидными проигрышами: мы с женой проиграли друг друга, но более никого не осталось в этом кольце теоремы Ферма… никого, кроме нас двоих.
– Я пригласила на ужин Фаину Степановну. Интересная женщина, уникальная, я ее пригласила на ужин, – говорила жена.

– Фаина Степановна? – насторожился я.
– Она десять лет назад здесь поселилась. Она, это удивительно, ждет, – сказала жена.
– Кого? – спросил я.
– Узнаешь, – сказала жена и посмотрела на меня так, что я вздрогнул: я ее до сих пор, похоже, люблю. Но ничего ей, веря только себе, не обещаю. Настырные самки…

Вечер с Фаиной Степановной в доме, еще необжитом. Дом принимает нас: меня, жену, немытого кота, исчезнувшего, но не покинувшего нас навсегда, он не ушел совсем – он где-то, стервец, затаился.

Дом принимает наши пожитки – новые и те, что помогают нам справиться с литературным восприятием жизни – кто прототип? Вечер в деревне Медведь. Первый вечер.

На столе, сосновом и желтом, редис, лук, сало и водка. И мы тут – я, моя жена и Фаина Степановна – старуха с подарком. Жительница деревни Медведь. Худая женщина в клетчатой мужской рубашке.
– Подарок, – говорит Фаина Степановна и протягивает мне книжку.
Книжка пахнет сыростью. На мягкой ее обложке – крупными буквами – написано: «Теорема Ферма». Автор – М.М. Постников, год издания – 1978-й.
Я говорю:
– Вот спасибо.
Фаина Степановна снисходительна:
– Вам пригодится, я знаю. Мне тоже не сразу все стало понятно… кольца…
– Давайте выпьем за наш обретенный дом, – говорит жена.

Мы выпиваем. Выпивая, я вижу, что Фаина Степановна, осушив рюмку, хватает себя за левое ухо. И тянет:
– И–и-и-и…
– Ужин – не повод для истязания, – говорю я и смотрю на жену.
Жена смеется мысленно. Давно я ее такой не видел: притягательной, таинственной даже.
«Кто первый умрет?» – думаю я.
«В любом случае, ты и я», – отвечает она, как всегда. Я это знаю. Это ее вечный ответ.
Фаина Степановна плачет, прижимая к губам редиску:
– А он мне сказал… изучи теорему Котельникова.
– Кто? – спрашиваю я.
Жена говорит:
– Я хлеба еще принесу.

Фаина Степановна, вытянувшись нежно, как нечаянный росток от заскорузлого древа, откликается – через реплику жены:
– У меня был жених. Я в библиотеке работала, а он – преподавал в университете. Сошлись. Горько было. Он сказал: «Изучи теорему Котельникова». И пропал. Я хотела родить, но не родила, а теорему Котельникова изучила: возможность передачи вместо непрерывных сигналов последовательности импульсов, отсчетов, позволяет осуществить временное разделение каналов…

– Птица во дворе поет, давайте еще выпьем, – сказала жена.
– У нас с тобой – вечное разделение, – сказал я, разливая водку по рюмкам.
– Совместный проект? – спросила, глядя на свое отражение в окне, Фаина Степановна.
– Учебник, – сказал я и выпил.
Жена не выпила, исходный сигнал не сработал. Она, поставив полную рюмку на стол, спросила нашу гостью:
– Так в чем же дело?
Фаина Степановна задумалась. Прикрыв ладонью глаза, она открыла нам тайну нашего дома, купленного зачем-то в деревне Медведь. Эту тайну она знала наизусть:
– Дело в том, что при импульсной передаче период следования импульсов обычно намного больше их длительности, то есть импульсы имеют большую скважность – при большой скважности между импульсами одного сигнала остается промежуток, на котором можно разместить импульсы от других сигналов. Этот способ и называется временным разделением…

– Видишь, – сказала жена, – как умеют любить женщины. Скважность между импульсами, промежутки от других сигналов – все учтено в любви.
– Они заблуждаются, надеясь на память, – сказал я.
Фаина Степановна отняла руки от лица:
– Тепло даем, дурачок…