?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Солнечная лодка мадам Хуфу
m_v_dmitrieva
Солнечная лодка мадам Хуфу

День был холодный, город накрыла холодная сеть. Измываясь над прохожими, плакало небо: плакали, опустив плечи-лепестки, анютины глазки – невольницы городских клумб. Черный зонт над скрюченной старухой, одетой элегантно, тоже плакал.

***
Старуха медленно, хромая как бы нечаянно, шла по улице, участвуя в жизни города, украшая его своей крючковатой, героической тайной. Когда-то она была возлюбленной аэронавта. Или физика, впустившего в мир теорему дачного кота.
Физик, предположим, любил повседневный спорт и нечаянную выпивку – с мелодией разумных сопряжений.

***
Всякий дачный кот, понимая себя свободным в замыслах ночных движений, время от времени находится в точке желания контакта – в ней он совпадает с миром людей.
Находясь в этой точке, дачный кот становится множителем людских печалей. Он презирает невидимых, растворенных в воздухе, аэронавтов, угасающих в тревогах земных: построим легкую лодку – засмеемся тихо. Шерсть его рыжая, ласка – притворная.

***
Печали людские, умноженные свободой дачного кота, превосходят в рассеянной своей тяжести жизнелюбие одинокого существа. Разобьемся на единицы: накрутим, леди энд джентльмены, судьбе хвоста.
Теорема дачного кота, несмотря на протесты аэронавтов, вошла в учебники высшей математики. Не верите – я тоже не верю. К черту кокетливый май…
Оставаясь невидимой, я наблюдаю за крючковатой старухой.
Я – это она: та, которая сожалеет о дне сегодняшнем. Кошмары ночи так далеки… Петровым писем нет… цитаты – нервы. Ах, нервы.

***
Наскоро одевшись – во что попало: домашние джинсы, кеды, футболка цвета заколоченного сарая, куртка на клетчатой подкладке – она вышла из дома. Она ехала к нему, действуя наперекор счетчику муки.
Сердце, совпадая с холодной сетью неба, предупреждает: Федот, да не тот.
Федот – всегда не тот… с Акулиною живет, приговаривает: что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной… по вторникам – я консерватор. Либерасьон… пардон.
У Федота – свой опыт.

***
Женщина на баррикадах. Разруха в головах. Толкует Федот, озираясь на предков:
– Что же вы, мадам, ничего не заслужили? Это горько, мадам, осознавать: потери ваши – египетские марки. Я не придурок, как вам, может быть, кажется: я знаю, что снег – вчерашний. Всегда. Здравствуйте, барышня…
Она говорит:
– Какая я вам барышня? Следите за рисунком любви… не надо примитивных последствий…

***
Федот-охотник, скрываясь от любви земной и небесной, отдыхает в тайге. Охотясь, он удивляется красоте дикой. Он в ней пропадает. Кто его ждет, добытчика и курносого следопыта?
Интересуется охотник:
– За что меня, извините, любить?
На привале, усердствуя над консервами, он посвящает себя произвольной готике:
– Мадам, неужели вы – сыщик дома моего? Напрасно, мадам, вы учредили орден имени вашей солнечной лодки, найденной в загробном мире пирамид. Смеетесь? Не надо третировать небеса. Вы возвышаетесь напрасно в здешних, заплаканных – замытых, местах. Напрасно вы намекаете на победу в песках, фальшивая пирамида Хеопса. Вам не подвластен высокий градус. Вы, мадам, презираете наш заплаканный лед. Мадам Хуфу, царица подземных палат. Я называю вас так.

***
Она, не сходясь с Федотом в навязанной им тайге, соглашается на диалог:
– Что вы несете, голубчик мой? Возьмите себя в руки. Не тревожьтесь о гиблом вечере, давайте забудем… тайга кругом… и вы потерялись.
– Ваши руки, мадам Хуфу. Выпьем за угол наклона. Потанцуем, мадам, не претендуя на завещание потомкам.
– Вы счастливы?
– Счастье мое…
– Не упреждайте меня, давайте поспорим.
– О, сколько погибших минут.
– Но вы…
– Посуда бьется к счастью, мадам Хуфу. Где же ваш электрический чайник? Пространство вашего дома меня убивает. Пространство – сосновый карлик. Я высох, наблюдая за темным своим прошлым. Нет ни сучка, и задоринки нет – только белая невеста. Где чайник, мадам? Сознавайтесь…
– На кухне.
– Кофе готов, мадам. Слепое ваше пространство…

***
Любое движение сегодня, так говорит сердце, напрасно.
Она приближалась к нему, к условному Федоту, к человеку, пожелавшему остаться неизвестным. Она нарывалась, вычитывая в книге, написанной мастером фантастического жанра, на чужую детективную немочь. Предчувствие нелюбви. Да нет его вовсе, твоего этого или того: Федота давно уже нет… вышел весь… испарился… ни нашим, ни вашим.

***
Мадам Хуфу направляется к солнечным горизонтам. У руля сердца – сыщик тревоги вчерашней. Оцени же расход, не рассуждая о прошлом.
Не говори ничего о нас.
Пора уже и помолчать, мадам.
А вы знаете, что…
О ком вы, мадам, мечтали? Уходим, любимая, огородами. Штаны не бережем.
Он сказал, приживаясь во сне, прибегая к словесным уловкам:
– Мадам Хуфу, клоунесса, затеявшая этот скромный пир выходного дня, – вы материя для бесконечности… замрите… присмотритесь налево – не замечайте личного, уверуйте как-нибудь в окружности центробежной… в трудолюбие преданных арене циркачей: и цепи рвут движением плеча… только не плачьте, милая….

***
День был холодный.
В торговом центре, где можно купить и шубу, и машину, и картину художника – коренного живописца Санкт-Петербурга, тоже холодно: в плачевном состоянии нынче всё – даже торговля. На картинах художника – томительной загогулиной – воскрешается в темперных мазках размякший город: канал Грибоедова в ватных клочках. Грязная и холодная вата. Чтоб тебя, милая девочка…чур меня… он позвонил…
Ехали мы не туда. Из прошлого в несуществующее настоящее.

***
Хрупкий жук кофейного счастья медленно пересекает световые дороги недоказуемых теорем. Пройдем, протрезвев, в темной точке. Ты и я.
– Не окликайте весну. Она наступила. Побалуем себя, не задумываясь, а, мадам?
– Что вы замыслили?
– Я не пошляк.
– На снисхождение – не надейтесь…
– Примите мое воображение застенчиво, не хорохорьтесь. Не надо играть световыми днями. Я липовый предатель ваш…
– Лодка где-то там, а мы уже здесь. Солнечная лодка.
Надо идти до хлопкового горизонта: скудное освещение, играя на любовных этажах, дает тепло. Идем, шевелясь, мечтая об искусственном шатре расставания: под плачущим небом грубо себя обозначив. Робкая наука – теорема дачного кота. Накинута холодная сеть.

***
Шли в темноте. Дверь открыли тихо. Войдя в дом, не шумели, а просто легли, измученные, наговорившись в пути.
Он говорил:
– Я уйду сейчас.
Она говорила:
– Ты можешь уйти.
В коридоре храпела собака-инвалид.

***
Все спящие этой ночью старились обыкновенно, забывая о домашней обуви и носках, о ранних птицах, голосующих за весну.
– Что будет? – спрашивала она во сне.
– Хорошо бы, но я не могу, – отвечал он.
– Уходи, – просила она.
– Обними меня – в своей солнечной лодке, – договаривал он.
– Я не успею тебя обнять.

***
Сколько жизней мы прожили с тобой, мадам Хуфу…