?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Мы заказали вам весну…
m_v_dmitrieva
Мы заказали вам весну…

Моей любимой маме

– Валите, валите все, я сам разберусь, я сам все узнаю, – говорил, опираясь вялой рукой на стол, Захарий Иванович. Стол, на нем много пустых тарелок, неузнаваем сегодня.

Сегодня Захарий Иванович собрал гостей. Он позвал Ваню Кушака, Марусю Пенкину и дядю Витю – Виктора Абрамовича Горемычного. Все пришли, удивившись, что Захарий Иванович много лет о них не вспоминал, а тут вспомнил. Дядя Витя пришел с женой, чудесной Анной Исааковной.

Захарий Иванович готовился к приходу гостей. Он купил в хорошем магазине хорошей закуски и выпивки: виски, коньяк, ром, нарвал сирени в саду и поставил сиреневый букет на окно. Он убрал со стола бумаги, книги и зеленую настольную лампу. Постелил скатерть, сместил стол с привычного места -- к дивану, чтобы всем было удобно, чтобы сидели на мягком… гости.

Первыми пришли дядя Витя с Анной Исааковной.
– А я увяла, видишь – седая совсем, – сказала Анна Исааковна и вручила Захарию Ивановичу бутылку вина и большой торт.
– А я совсем зачерствел. Глянь, Захарий, какой я черствый, – сказал дядя Витя. В руках у дяди Вити был пакет. В пакете – бутылка хорошей водки и миниатюрный торт.
– С малиновой прослойкой, – уточнил дядя Витя.
Захарий Иванович понял: они пришли не вместе, развелись.

– Развелись? – спросил он тихо дядю Витю.
Тот пожал плечами:
– Аня говорила, пожить бы одной… на закате. Меня подобрали… сразу две женщины, молодые: у одной – долги за коммунальные услуги и классическая музыка по утрам… ти-ри-ри-ри. Другая – химик-органик: кухня белая, в доме чисто, Бога нет. Я не привык, знаешь, к ним. Растерялся, неправильно это…
–Что неправильно? – спросил Захарий Иванович.
– Да всё. Жизнь начинать заново, когда она заканчивается.

Анна Исааковна сказала:
– Я первую женщину одобрила: ту, которая с долгами. Ну и что? Долги – тьфу. У Вити – пенсия военная, поможет. Зато она вникнет в Витю по-женски, одарит его лаской. Вторая – глаза голубые, фигура так себе, какая-то техническая. И лицо у нее, как у солдата иных миров. Только из постели, а уже на посту: «Человек должен всегда развиваться – расти». Вите не такая нужна, он и без нее расти замучился… всё рос… рос, переживал, что мало растет, не так интенсивно развивается, как, например, генерал Шубадуев…
– Помню Шубадуева, он студентов учил… Дядя Витя, так ты на Шубадуева всю жизнь равнялся? – спросил Захарий Иванович.
Дядя Витя смотрел на Захария Ивановича весело:
– Какая теперь разница? Мне теперь не до Шубадуева.
– Наконец-то, Витя. Ты его перерос, – сказала Анна Исааковна и запела:
Коричневая пуговка лежала на дороге,
Никто не замечал ее в коричневой пыли.
Но мимо по дороге прошли босые ноги,
Босые, загорелые протопали, прошли.

Ребята шли гурьбою из дальнего поселка,
Последним шел Алешка и больше всех пылил.
Случайно иль нарочно, того не знаю точно,
На пуговку, на пуговку Алешка наступил.

Детский голос Анны Исааковны согрел Захария Ивановича. Ему захотелось обнять ее и дядю Витю, и сказать им: «А я ваш дальний родственник. Помните, как вы мне всегда помогали? Как шептались на кухне, когда я диссертацию защитил. Как из этого шептания утром образовались нефритовые запонки – подарок. И как мы все встречали Шубадуева на вашей даче. Вы мучились, оказывается, что жизнь ваша проходит, а я рос и не мучился, развивался, на вас оглядываясь: вот, думал, и я стану когда-нибудь таким спокойным, как дядя Витя, и жена моя будет, как Анна Исааковна, веселая и легкая в труде… от всего ей будет радость, во всем она будет мудрой».
Захарий Иванович сказал:
– Дядя Витя, стол-то какой, а?
– Оценил, – сказал дядя Витя.

В окно постучали. Анна Исааковна предложила:
– Захарий, открой окно. Там, у тебя в саду, еще гости прячутся.
Захарий Иванович, поставив вазу с сиреневым букетом на пол, открыл окно, высунулся и замер счастливый: вот прямо перед ним стоит – на фоне мокрых сиреневых кустов – Маруся Пенкина. И лицо у нее такое же, ничуть не изменилось: милое, доброе лицо.
– А вот и я, – сказала Маруся и протянула Захарию Ивановичу бутылку виски.
– Ты как, в окно или в дверь? – спросил Захарий Иванович.
– Ты не один? – спросила Маруся.
– У меня дядя Витя и Анна Исааковна.
– Тогда я, как положено, в дверь войду, – решила Маруся.

– Маруся пришла, это хорошо, – сказала Анна Исааковна. – Я давно у нее спросить хотела, как она саму себя перемогла? Была девочка-голубок, ума не было, все теряла, только перышки одни – нежные, а перемогла…
– Как из женщины получается истребитель? – спросил сам себя дядя Витя. И сам себе ответил:
– Нет. Это в принципе всего лишь мечта.

Маруся появилась в комнате, Захарий Иванович захотел ей сказать: «Ты знаешь, ты всегда была в моей жизни одна, никого не было – только ты. Я хотел купить тебе бледно-серое платье, а потом еще одно, из голубого шифона, и туфли, и так далее… но воспитание мне помешало: все доступные, а ты, что же, будешь как королева? Не мог я служить тебе близко, но я служил на расстоянии, я развивался, Маруся».
Захарий Иванович, радуясь, что Маруся пожимает руку дяде Вите и улыбается Анне Исааковне, сказал:
– Стол-то какой, а?
– Маруся, давайте попросим мужчин, чтобы они открыли бутылки, – предложила Анна Исааковна.
– Давайте, – согласилась Маруся.
– Женщины просят, – сказала Анна Исааковна.

Дядя Витя и Захарий Иванович, открывая бутылки, заспорили.
Дядя Витя говорил:
– Положение серьезное, служение необходимо.
Захарий Иванович не соглашался:
– Определенных угроз нет, все – размытые. Но наши интересы исключительно экономические.
– Не скажи, тут сублимация образа врага.

Анна Исааковна и Маруся стояли у открытого окна. Марусе было весело, Захарий Иванович наблюдал за ней: и почему она пришла не одна?
– Новостей нет, Анна Исааковна. Дочка моя фамилию сменила: была Пенкина, стала Фуерсон, – говорила Маруся.
Анна Исааковна, вдыхая свежий воздух, кивала:
– Нет новостей, это хорошо. Зять ваш – человек грубый?
– Грубый, но энергичный, – отвечала Маруся.
Женщины обнялись. Анна Исааковна запела, снова -- детским голосом:
Четыре дня искали бойцы по всем дорогам,
Четыре дня искали, забыв покой и сон,
На пятый отыскали чужого незнакомца
И быстро оглядели его со всех сторон.

А пуговки-то нету! У заднего кармана!
И сшиты не по-нашему широкие штаны.
А в глубине кармана -- патроны от нагана
И карта укреплений советской стороны.

– Дамы, прошу за стол, – сказал дядя Витя.
– А вот идет Кушак, – сказала Маруся.
Ваня Кушак аккуратно закрыл калитку. Постоял у сиреневых кустов – понюхал. Увидев в окне Анну Исааковну и Марусю, он помахал им рукой, крикнул:
– Абрамыч здесь?
– Здесь, – крикнула Анна Исааковна.
– Ну я ему сейчас задам! После третьей – наверстаем междисциплинарный диалог…

Захарий Иванович встретил Ваню Кушака словами:
– Ты, как всегда, опаздываешь, вид у тебя неприличный – слишком цветущий.
– А ты что хотел? Чтобы я весь развалился? Я не могу, у меня задача на пятилетку.
– Ты, значит, все еще развиваешься, растешь?
– Само собой. Нам песня строить и жить помогает: сюита, мымра, различная по характеру. Маруся-то – здесь? Позвал и пришла…
– Позвал и пришла, – подтвердил Захарий Иванович.

Захарий Ивановичу хотел сказать другу, Ивану Кушаку, что шутки его когда-то казались Захарию Ивановичу глупыми – пошлыми. А сегодня он рад слышать Ванин голос: так рад, что сам готов шутить глупо и пошло. Хотел сказать, что Ванин успех у женщин, которым тот, выпив крепко, иногда кичился, не имел никаких прямых доказательств, кроме агрессивной среды научных работниц, в которой Ваня Кушак существовал сразу на двух ролях – был одновременно героем и жертвой. Удобно устроился, шельмец. Всегда умел.
Захарий Иванович тряхнул руками в воздухе, будто дирижер:
– Кушак, ты посмотри, стол-то какой, а?

Ваня Кушак, оставив реплику Захария Ивановича без ответа, кинулся к дяде Вите:
– Абрамыч, как я рад тебя видеть. Ты не представляешь, что со мной случилось. Далее – в подробностях расскажу. Сейчас – только затравка. Я же к духовности приник. К ее божественным рубежам стремлюсь, я родину понял… сойдемся по первой.
Дядя Витя пытался отстраниться, но не слишком, он тоже был рад Кушаку:
– Глуши мотор, профессор. Ключевая роль авиации не отменяет партизанской войны…
– Ударим, – предложил, подняв рюмку, Захарий Иванович.
– Боевая авиация – венец научно-технического прогресса… – начал дядя Витя.
– Обожди, Абрамыч. За женщин предлагаю, – перебил его Ваня Кушак.

Наступила тишина. Ваня, задумавшись, смотрел на Марусю. Анна Исааковна сказала:
– Я никогда не запиваю, только закусываю.
– Говори уже, – попросил друга Захарий Иванович.
– Не торопи профессора, он соображает… а мы подождем, – сказал дядя Витя.
Ваня Кушак посерьезнел:
– Дорогие наши Анна Исааковна и Маруся, у меня, нет, у нас, у Виктора Абрамовича и у Захария Ивановича, для вас сегодня приготовлен подарок. Мы долго искали, что вам, дорогие наши женщины, подарить. Чем порадовать?
– Были разные варианты, – подсказал Захарий Иванович.
– Не перебивай, – попросил его дядя Витя.
Кушак, разнежившись лицом, мол, меня раскусили, продолжил:
– Захарий Иванович прав. Ты прав, дорогой. Варианты были разные, мы долго спорили, каждый хотел подарить вам что-то свое. Но… мы обратились туда, на самый верх: вы принимаете заказы? Да, говорят, принимаем… и денег не берем. Потому что у нас наверху денег нет, только фантастика – для чужих, для своих – по блату – вечная тайна. Вы, спрашивают, какие? Чужие? Свои? Определитесь для начала. Да… А мы что сказали, а, Захарий Иванович? Что мы им ответили?
– Мы им ответили, что мы – какие-то не такие, мы еще развиваемся, мы точно себя определить не можем.
– Никак, – подтвердил дядя Витя.
– Именно! – воскликнул Ваня Кушак. – Так мы им и ответили. А они спрашивают: так чего вы в таком случае хотите? И вот Абрамыча, или нет, не Абрамыча, Захария нашего вдруг осенило. Хотим, говорит, заказать нашим женщинам весну. Ну, не всю, а частично. Один день весны. Вот этот, например. Ну, как видите, мы постарались… для вас.
Ваня Кушак выпил.
– Ох, – сказала Анна Исааковна, осушив рюмку.
– Аня, ты закуси грибом, – посоветовал дядя Витя.

Маруся сказала:
– Тост номер два. У нас тоже есть для вас подарок. Мы с Анной Исааковной сейчас для вас споем.
– Маруся, у тебя слуха нет, не надо, – попросил Захарий Иванович.
Маруся сказала:
– Надоело молчать… а сказать мне тебе, Захарий Иванович, нечего: только глупости всякие в голову приходят – у меня брошка, ты видишь, белый кролик…
-- Это значок, – наклонившись к Марусиному плечу, сказал дядя Витя.

– Да что вы, дядя Витя, замучили всех своим военным академизмом… и продолжаете… – рассердилась притворно Маруся.
– У Абрамыча всегда всё четко: низкая заметность во всех диапазонах волн, – сказал Ваня Кушак.
– Маруся, я выпить хочу, за тебя, – сказал Захарий Иванович.

– А мы все равно споем, – решила Анна Исааковна.
Прикрыв ладонью глаза, она запела:
Ребят тут похвалили за храбрость и сноровку
И долго жал им руки отважный капитан
Ребятам подарили отличную винтовку,
Алешке подарили гремучий барабан.

– Гремучий барабан! – крикнул Кушак.

Маруся подхватила:
Вот так она хранится, советская граница.
И никакая сволочь границу не пройдет!
А пуговка хранится в Алешкиной коллекции,
За маленькую пуговку ему большой почет!

Захарий Иванович сжал голову руками:
– Не так я хотел. Я хотел, чтобы все было не так.
Дядя Витя едва заметно нахмурился:
– Не так? Предлагаю выпить за встречу.
– Захарий, ты же нам рад? Рад? – спросил Ваня Кушак.

Захарий Иванович молчал. Ваня подсел к нему ближе, обнял и зашептал:
– Ты чего, дурачок? Ты посмотри на Марусю, у нее на плече – белый кролик. Брошка или значок. Это же ради тебя она значок нацепила. А Горемычные в чем виноваты? Ты знаешь, как им тебя не хватало… ты дай им просто немного здесь побыть… раз уж позвал, стол-то какой, а?

Захарий Иванович оглядел стол – хороший стол, был. Вчера, видимо, начал праздновать, сегодня, выходит, почти закончил. К концу подошел праздник:
– Я вас зачем позвал? Чтобы вы мне объяснили, почему я остался один. Я же любил… тоже любил… вас… жил, а вы – про гремучий барабан, глупости говорите. Анна Исааковна, вы же при жизни никогда таких песен не пели… детским голосом. Маруся, зачем этот кролик на твоем плече, не надо тебе уже кокетничать… поздно… и с вами – смысла нет, вот почему я остался один… уходите…
– Ты еще меня позовешь? – спросила Маруся.
Она чувствовала себя виноватой.
– Позовет, – сказал дядя Витя.
– Абрамыч, ты как хочешь, а я с ним останусь. Ты проводи женщин, зря они тут замечтались, – предложил Ваня Кушак.
– Валите, валите все, я сам разберусь, я сам все узнаю, – говорил, опираясь вялой рукой на стол, Захарий Иванович. Стол, на котором много пустых тарелок, неузнаваем сегодня. На столе, самозабвенно надувая белые щеки, трубит об ушедшем празднике белый кролик -- ушастый глашатай: быстрее, быстрее, я опаздываю, и стрелки на моих часах начинают дрожать.
– Значок, – улыбаясь кролику, сказал Захарий Иванович.