?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Барабулька
m_v_dmitrieva
Барабулька

Выпала из нашего кармана луна. Оранжевая неправдоподобно. Ее притянуло море. Задержало под углом золотой дорожки.

Ночует в море прогулочный катер. Мелкой точкой обозначен его отдых. Утром катер причаливает к берегу. Говорит собравшимся на берегу туристам – заученно, правдиво: «Вы увидите горы и, возможно, дельфинов». Катер носит мыльное имя – «Санта-Барбара». Сейчас ночь, ночь в Крыму. Катер спит…

Ночью, когда море темнеет, берег откликается шепотом. Ты молчишь, захватывая детский воздух.

В молчании этом детском возникает смутный образ Петра Чаадаева, закрывающего лицо руками. Как хорошо в Италии, шепчет Чаадаев, а в Санкт-Петербурге – наводнение и нервные болезни.

Расстилается, туманясь картинно, млечный путь. Звезды – такие яркие, что нет в них правды, есть космическая манипуляция. Яркие звезды, непривычные. Мягкие небеса…

Дядя Коля ловит барабульку и ставриду – ставридку. Он рыбак и нос у него за это лето обгорел четыре раза. Жена дяди Коли жарит ставридку на сковородке – для постояльцев. Постояльцы пьют чачу и просто водку, нахваливают суп из тушенки, приготовленный заботливой хозяйкой – женой дяди Коли.
Стрекочет цикадами крымская ночь, постояльцам не спится. Им грустно, они молодые… «Мне бы ваши годы, я бы давно танцевал…», – смеется над ними пожилой человек. Он – тоже постоялец. Приехал с внуком.

Внук спрашивает у дяди Коли: «Когда, дядя Коля, к тебе приплывают дельфины?»

Двое молодых. Один молчит, другой поет, вызывая Вселенную на дуэль: «Голуби летят над нашей зоной…». Мечется в крымской ночи неправдоподобная наша жизнь. Дядя Коля спешит на помощь. Он спрашивает, хорош ли суп из тушенки. Он обещает завтра хорошую погоду… теплое море.

Чача кончилась… Подкралась бессловесная зона.

Утром поселок у моря наполняется повседневной жарой: чайки летают молча.

На верхнем, втором, этаже дяди Колиного дома, разбитого на комнаты-гнезда, человек в длинных шортах, держась за ветку высокого фигового дерева, задумчиво выискивает в его многоярусной зелени спелые плоды…

«Осторожно! Инжир опрыскан!» – предупреждает табличка на фиговом дереве, принадлежащем полногрудой женщине, торгующей арбузами, персиками и вареньем из лепестков роз. Ее торговое место – рядом с ее белым домом. Бесцветный старик пришел к ней за арбузом. «Дай ему, пусть возьмет», – говорит женщина своему мужу. Муж выбирает для старика маленький арбуз. Ему не жалко большого, да разве старик большой унесет?

Старик не потянет большой арбуз. Ему и с небольшим трудно. Вот он несет его, куда-то несет… лицо старика ничего не выражает: нет в его лице ни печали осени, ни приветов строгой зимы… Разве он отдыхает? Так, теплится. Мы думаем: цепляется старик за арбуз.

Едет на мотоцикле красавица в платье алого цвета. Ей много лет, крепких, спокойных лет. Гордая красота ее, выступающая в греческих формах, обрекает мужчин на гибель.

Никто не видит алой красавицы, как она прекрасна этим утром… уснуть, чтобы увидеть свое кино… дальше… дальше…

Поселок у моря живет притяжением к морю. Над поселком притулился одичалый маяк. Нет в нем высоты, изящества нет. Он, не сражаясь, проиграл свою тайну. Не бывает скреп, есть крепость. У руин она есть. И у тех, кто не выдерживает конкуренции. Отдыхающие, не будьте бдительны: почему у цикады такие ненасекомые глаза?

Молчит маяк, не выступает. Живя среди чебуречных, столовых и ресторанов-террас, он привык быть сам по себе. Среди обещаний далекого Бахчисарая, он сторожит невидимый пейзаж. До которого нам уже не доехать.

Маяк не для нас.

Над высохшей рекой – мост, берущий начало у мусорных баков. Под мостом – две козы кормятся черствым хлебом. Еще куры. Одна, распластавшись на пороге курятника, замерла. Ее смертельный номер – это жизнь у высохшей реки. Кто эту жизнь видит, тому – глаз вон. Или два.

Под мостом, прячась в тени, бродят хилые коты, обреченные, как мы с тобой, ходить здесь до тех пор, пока не сомлеем от жары.

Кошачьи задумчивые повадки – всему вопреки. Нет в них сколов безутешной серьезности. У моря – другие часы.

На пляже – дети… чайки и продавцы кукурузы, креветок.

Мелкие, соленые креветки. Сгорбившись, спрятавшись от солнца под широкими зонтами, мы едим их, глядя на гордые шеи чаек. Вот это птицы, как они живут – свободно и голодно.

У дяди Коли – большая семья. Жена, брат, собачка и невозмутимые сестры, молча взирающие на расход воды. Постояльцы стирают во дворе. Розы бледнеют, отцветая.

Вода в душевой кабине холодная… Но можно курить. Пить красное вино и слушать, как безумная мать стращает своего нечаянного ребенка: «Я тебе сказала… я что сказала тебе?!»

На выходные к дяде Коле приезжают двое. Из Симферополя. Он и она – целенаправленные антинаучно. Дядя Коля спешит: надо принести в комнату-гнездо посуду, надо принять обыкновенную жизнь… надо объяснить, почему в разбитое окно не влетают комары: «Да их здесь почти нет».

Он и она.

Пока он, урезонивая бдительную семью, справляется с мобильными разговорами: «Что, я выспаться что ли, не могу? Отдохнуть? Поспать? Я зачем сюда на выходные приехал?», она, избавившись от вечернего, светящегося серебром платья – вырез по спине, в полосатом халатике сидит, сжав дивноморские бледные колени, во дворе. Внимательно слушает дядю Колю.

Дядя Коля, оказывается, умеет гадать по руке. Он гадает ей, мы курим.

Мы раскладываем нашу добычу по рюкзакам.

Что у нас есть? Какая память?

В пустой сигаретной пачке – загадочная галька: камни, открытые в водяной красоте. Живые.
Без воды их красота померкла. Почти. Камушки береговые…

Они останутся здесь: в комнате с двумя кроватями, с разбитым окном и с нашими тяжелыми головами, с онемевшими ото сна коленями и руками, закинутыми и сторожевыми: «Я тебе руку отдавил?»
Мы сторожили и стерегли… не просыпаясь. Можно напоследок замереть. Чтобы мы не говорили…
Кто это видел? Кто слышал? Мы сами ничего не знали. Барабулька и ставридка, инжир и клубника местная…
Жужжали над нами тихие комары.

Мы не возьмем гальку с собой.

Место на подоконнике, в ячейке дяди Колиного приюта для отдыхающих, определено для гальки. За хлопчатобумажной занавеской. Вот зеленый камень – его в середину, а по углам – розовый, серо-фиолетовый, молочный и просто серый, с вкраплениями, похожими на гранатовые зерна. Их едва разглядишь, эти красные капли, их не видно сейчас. Как увидеть в обезвоженной гальке родство с гранатовым яблоком?

Можно… можно увидеть.

Надо вообразить, что ты – О. Генри. И смешать апельсиновый сок со скотчем.

Но мы не смешали, удивляясь, что в доме дяди Коли так мало мух.

Гранатовые деревья. Розмарин.

На горе, примыкающей к морю, растет, кустясь дико, розмарин. Мы обживали ее, чтобы уединиться.
Читали, не читая, смотрели с горы на море, видели его сквозь танцующие сосны.

Споря о «Черных холмах», мы разбили в пух и прах роман о равновесии, скроенный так, чтобы великая страна не имела углов. Разве можно об этом говорить серьезно?

Эпопея – это не крик ястреба, это утешное покрывало.

Мы так решили: будем искать равновесия на горе. Тишину в разночтении биографий. Наших.

Как человеку быть на горе, если он не ищет?

Вот, вполне детская, задача: найти в сухой шкуре горы прозрачные города из горного хрусталя.

Заброшенная база отдыха. Здесь, на горе, когда-то…

Мы тоже пришли не просто так.

Не смутить путешественника заброшенным приютом. Радость добытчика впечатлений – великая сила, она воскрешает любое кладбище. Горный хрусталь, розмарин, можжевельник. И растерянная барабулька.
Что мы знаем про нее?
Tags: