m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Черный город за горизонтом

Черный город за горизонтом

Дорогая моя, не сердись, мне, как всегда, нечего тебе рассказать. А кроме того? Говорю: этот город существует. Я там был.

В гостиницу я приехал вовремя. Лукавая горничная передала просьбу хозяйки: заплатить вперед. Я заплатил за пять дней, поскольку был уверен, что больше пяти дней я в этом городе не пробуду. С собой у меня был рюкзак. И еще портфель. В нем, в плотном чехле, лежал ноутбук.
Ноутбук я купил недавно, полгода назад. И потому берёг. Ко всему новому, ты знаешь, я отношусь бережно.

Моя бережливость не распространяется, например, на портфель: он старый, с потертыми боками, много видел. Где он только не бывал. Предположим, у портфелей есть национальность. Тогда мой – настоящий француз, освоивший русские зимы.

Он – как воробей, серый, бурый… непритязательный, элегантный и морозоустойчивый. Как я. Смейся, я все тебе разрешаю, ты знаешь. Давно его не щажу: терял не раз, потом находил. Где? В железнодорожной мякоти весны, само собой. Оставлял в квартирах малознакомых людей. Как-то потерял у пивной точки. Именно... У какой? У той, которая за автовокзалом. Нашел, и чуть было не выбросил: какой-то местный позитивист, не поленившись, помочился в опустевшее его нутро. Осквернил.

Мелочная душа существует иначе души обычной -- широкой. Я знаю, у меня опыт. Ты, осуждая мою веру в душевный каталог, была против такого сочетания. Веря в собственное одиночество, ты никогда не искала удобства. Однако…

У злорадных существ тоже имеется душа – она у них то ли болит, то ли не существует. Какая разница… Это я говорю о себе, не сердись. Признаю: тебе, любимая, лучше знать. Ты -- первооткрыватель освоенных земель, ничего нового с тобой я открыть не смог.

Вот я приехал, заселился в гостиницу. В номере пахло мышиным дерьмом, но кровать -- застелена идеально. И картина висела на стене – натюрморт с яблоками и бабочкой. Реализм. Если кто против реализма, то я – «за».

Почему-то хотелось не быть. Как только я вошел в номер, так сразу и подумал: «Надо отсюда бежать». Да куда? Я заплатил за пять дней. Горничная, пересчитав деньги и бесконтактно вручив мне ключ от номера (она положила его на холодильник), ушла. Видимо, сообразила: я не похож на щедрого человека, я болен, слаб физически… неукротим. Если бы не мышиный дерьмовый запах, я сразу лег бы в кровать и заснул. Устаешь в дороге. Но я свыкся с собой. Любимая, я, доверяясь привычке, растерялся, я достал сигарету и закурил. И, на тебе, пожалуйста, снова высказывается наш океанический Солярис. Брешет, не стесняясь, фантастический тупик. Играет образами.

Ты сидела на кровати, положив руки на колени, и смотрела на шкаф. Я заметил, что рядом с тобой – сумка из индийской холстины. Сказочный полосатый мешок. «Что за дела?» – подумал я и спросил:
– Как поживаешь?

Не дожидаясь твоего ответа, не нужно ничего говорить, я открыл рюкзак. Достал две футболки, три рубашки и белые льняные брюки. Я открыл шкаф и распределил свою одежду – как хотел. Быстро. Так, будто я один. Тебя же нет? Нет тебя.

Но ты была… я видел, как ты встала с кровати и подошла к окну. Мне даже показалось, что ты мне ответила:
– Нормально.

Ну, и у меня – тоже нормально. Я уснул, не раздеваясь. Настроение ухудшилось. Еще бы…

Ты, возможно, подумала, что я приехал сюда из-за тебя. Нет, дорогая, ты ошиблась: все не так, как кажется. Можно, конечно, сказать иначе – и я тебе, вспомни, не раз говорил: в реальности ничего хорошего не бывает…

Было бы лучше, если бы я сказал тебе (или не сказал, а просто дал бы понять), что это ты меня сюда завезла. Заставила меня прибыть в эту гостиницу постояльцем, которого никто не ждал. Ладно, прорвемся: сгодился не там, где родился. У меня когда-то была семья.

Мать ругала меня: частенько пилила за то и за это. Ты не слушай ее, а я не буду слушать тебя. Никто ни в чем, говоришь, не виноват? Ты говорила, что равной вины не бывает: кто-то всегда виноват больше. Это ты не дала мне создать тебя. Наставить и подучить… наставить и подучить… я не обманывал тебя, я тебя не видел – не осознавал. Не привык я к тебе. Вижу, ты опять завела свою шарманку: почему да почему... Потому.

Привычка – вредное явление. Она мешает развитию, дорогая, сколько тебе не талдычь. Я хотел разделить: всё по порядку, понимаешь?

Деньги я спрятал – в матерчатую сумку. Она, держась на ржаной веревке, легла на мой живот. Под рубашкой ее почти не видно. Выходя из номера, я оглянулся…

Покидая гостиницу, я посмотрел на свое отражение в зеркале: что-то выгляжу я неважно, сонливый у меня вид. Разбито, видишь, корыто. Тише, любимая, ты так не думаешь, ты вообще больше не думаешь обо мне. И все думаешь, дорогая, о нас. Зря…

Фонари горели тускло. Я шел мимо домов, похожих на скудную декорацию к дешевой трагической пьесе. Мерклые перламутровые бабочки суетились, как и ты, зря, ничего не добавляя к уличной жизни. «Сухое в этом году лето», – думал я.

Мне нужен был дом номер шесть, и я его нашел – на улице, по которой я раньше никогда не ходил. Я нажал на кнопку дверного звонка. Шаги за дверью… тихо-тихо.

Дверь открылась. Появился высоколобый человек с перекошенным влево лицом. Неприятным лицом исполнителя. «Здравствуй, Симо Хяюхя, меткий снайпер», – подумал я.
– Заходите, – сказал, пропуская меня в нутро дома, высоколобый.
– Куда? – спросил я.
– Прямо по коридору, – ответил он.

Мы пришли в комнату цветных огней. Люстра под потолком – гигантская – нависала над деревянным столом. Тюльпаны – любимые цветы моей матери. И даже их тошнотворное подобье (бутоны из разноцветного стекла и железные стебли, собранные в электрический букет) не способно вышибить из меня тонкий запах детства. Я, глядя на тюльпаны или на то, в чем они себя напоминают, его всегда чувствовал. Невольное детство, как шутка, как преступление беспечности… горемычный апофеоз.

– Сюда, – сказал меткий стрелок, показывая рукой на одинокий венский стул, придвинутый к столу.
Я сел и спросил:
– Как вас зовут?
Стрелок сказал:
– Вадимом Николаевичем зовут. Можно просто Вадик.
– Вадим Николаевич…
– Просто Вадик…
– Вы что же, будете стоять?
– Постою.
– Приступим? – снова спросил я.
Высоколобый Вадик усмехнулся:
– Сейчас придет Гогуль. Без него не начнем.
Я пошутил:
– Гогуль, это почти Гоголь. Без него мы точно не начнем.
– Гогуль скоро придет, – повторил высоколобый.

Неприятно чувствовать себя подозреваемым. В компании с высоколобым Вадиком – тем более. Время тянулось медленно, мне показалось, что и ты сейчас здесь. Разглядывая люстру, ты говоришь:
– Ужасная штуковина. Гогуль, наверное, веселый человек. Нервный. Думаешь, он грызет ногти?

Ничего я не думаю. Я спрашиваю у Вадика:
– Скажите, вы умеете метко стрелять?
– Вопрос на удачу? – интересуется он в ответ.
– Извините, надоело молчать, – отвечаю я.
– Скоро придет Гогуль.

Голова у меня начала болеть еще в гостинице. В детстве мать по утрам готовила мне лимонад. Я тебе, кажется, никогда не говорил об этом… утешительные мелочи скверной жизни, среди них – лимонад из детства.

В коридоре кто-то пел, приближаясь неумолимо.
– Хопс, – сказал вошедший в комнату красивый человек в серых джинсах.
Красота его, думаю, унижала любого, кто ее видел. Меня она тоже унизила. Глаза. Все дело в них. Блестящих, полных настойчивой жизни.

Это был он – Гогуль. Протянув мне руку, он представился наигранно, как бы чинно:
– Армил Васильевич Гогуль.
Скосив глаза на Вадика, он спросил меня:
– Намучились?
Представившись в ответ, я заверил красивого человека:
– Страдал, конечно, но время шло…
– Я торопился, шел к вам вместе со временем. Репетиция у нас всегда начинается по часам… сочтемся в пустяке, а потом – нащупаем наши горизонты. Уверяю…
– Маня, – перебил Армила Васильевича высоколобый Вадик, – не усердствуй, легче.

Гогуль внимательно посмотрел на свои ногти. Лицо его стало злым, а взгляд, обращенный на высоколобого, шелковым, как удавка верного душегубца. Он поинтересовался:
– Что-то я не понял, Вадим Николаевич. Опять идем не по тексту?
Я спросил:
– Сколько вы хотите?

Гогуль сел на пол, скрестив по-турецки ноги. Посмотрел на потолок:
– Как обычно. Десяточку за горизонт. Итого – двадцать тысяч, если будете брать два: окоем видимый, это десяточка раз. Закрой истинный – вторая десяточка. Две за два. Арифметика для слабоумных.
– За понижение горизонта денег не берем, – хмыкнул Вадик.

Я достал из матерчатой сумки двадцать тысяч. Положил на стол.
– За два окоема, берет два, – прокомментировал появление денег Вадим Николаевич.
– Мохнатый шмель… Анджелина, не надо истерик. Душа моя, мы скоро поженимся… муаровый мой ангелок… – пропел Гогуль и закрыл лицо руками.

– Наверное, пора начинать, – предложил я.
– Да, пора… – согласился красивый человек.
Высоколобому он сказал:
– Вадик, пойди к чертям, чтобы я тебя тут не видел.
– Маня, я не сопляк, – ответил тот, накрывая клетчатым платком четыре пятитысячные купюры.
– Клоун ты, – устало сказал Гогуль.
– Хопс, – сказал я, удивляясь колдовским движениям высоколобого, распростершего свои бледные пятерни над исчезнувшими под клетчатым платком деньгами.
На всякий случай, я предупредил:
– Денег больше не будет.
– Всю вину возьмешь на себя, – прошипел неизвестно кому Вадим Николаевич.

И свет в комнате погас. Я спросил, свыкаясь с темнотой:
– Глаза закрывать?
Не очень-то мне хотелось их закрывать.
– Как хотите, – откликнулся Гогуль. – Репетиция началась. Хотите смеяться? Смейтесь. Я поведу вас к черному городу, а вы смейтесь…

Что за снисходительный тон. Какое высокомерие. И зачем? Я потребовал:
– Мне нужны горизонты. Без них – не смешно, не грустно. Без них – никак. Трудно жить. Пусть за деньги. Мне нужны не закрытые, открытые горизонты. Открытые…
– Сейчас, друг мой, я вам это устрою, – пообещал Гогуль. И добавил:
– Любые звуки издавайте, только ничего мне не говорите. Ведущий – отдельно, ведомый – сам за себя.

Я принял его условие. К таким распределениям, ты знаешь, дорогая, я сам осознанно склонен.
Некоторое время в комнате стояла тишина. За окном я услышал женский визг. Потом смех, звук отъезжающей машины. Набоков гениально перекрыл наши ловкие легкие: зачем, скажите на милость, дышать? Согласись. Не молчи. Разве я не прав?

Свое дыхание я тоже услышал… сомнительное, слишком ровное. У стены, там, где сидел, скрестив по-турецки ноги, красивый человек Гогуль, как мне показалось, что-то пискнуло. Мышь, быть может. Писк повторился. Затем снова, уже без пауз. Пискляво и банально. Я не допущу огласки. Слышу, как ты говоришь:
– Уходи. Беги, если сможешь. Беги, любимый…
– Почему посторонние в зале? Женщина, иди к черту! – встревожился высоколобый Вадик.

– Зараза! Деньгами сорит, понимаешь, как Достоевский. Сумка с деньгами у него, сшила мамаша из барахла… Лови вора-а-а! – закричал, потешно кривляясь, его напарник – красивый человек Гогуль.

Или это я закричал, увидев, как стена комнаты дрогнула и поднялась. Тепло летней ночи открылось. Оно уверяло меня, что я лечу – стремительно перемещаюсь из заданной точки туда, где видимое и истинное, сойдясь, ничего друг другу не обещают.

– Любезный, не задерживайтесь в переходном периоде, вы не только себя, всех нас удручаете своим изнурительным рационализмом, – шепчет мне на ухо липовый Симо Хяюхя, высоколобый снайпер-герой.

Любимая, я улетаю отсюда. Гогуль, сверкая глазами, танцует небрежно и быстро. Лицо его блестит. Вот оно, торжество заклинаний. Голос его, меня это удивляет, спокоен. Красивый человек говорит деловито:
– Вадик, я его отпускаю, звони городским: скажи им, окаемщик снова летит к черному городу, ему бархатистые декорации подавай, с балеринами на великом пути развития. Что? Не зажимай истину за других. Пусть вырубят всю иллюминацию, скажи им – пусть вызовут Семена Нефедова… да наплевать, что он в Ростове: в ресторан нужен повар, чтобы от ножа работал, форель на углях, перепела в брусничном маринаде и баклажаны, фаршированные надеждой… надеждой, наградой какой-нибудь… чтоб только о доме в ней пелось.

Высоколобый Вадик, я понял это сразу, не сделает ничего. Не позвонит, не вызовет повара Семена Нефедова. Ради меня он не станет жить. Ты не слышала, любимая, а мне довелось… как он ропщет на судьбу, свернувшись под нечистым одеялом: «Мама, мама моя, зачем?» Обездвиженный унынием, он просит красивого человека:
– Маня, теплило ты безутешный, кидай его так – куда он попадет. На хрена нам из-за него весь город на уши ставить...

Набережная черного города показалась мне знакомой: высокие черные деревья, черные скамейки и спуск к черной воде. Я видел, как целуются, смеясь, черные двое. Никто меня не замечает. Приврал, говоришь? Ну хорошо…

На меня обратил внимание черный человек, сидящий на черной скамейке. Он говорил с кем-то по мобильному телефону. С женой, наверное. Он говорил: «Погода здесь, что надо. Вода – томатный сок. Народ – как дети. Вот какой-то чудик в воду полез, скрепышился с морем индивид, бултыхается у берега…»

Ты не поверишь, любимая, я был в этом городе. Я проснулся веселым. Давно, дорогая, мне не было так весело. А как поживаешь ты?
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Чужой

    Чужой Осенью в лесу тихо. За тишиной – столько расстояний. У всякого расстояния свой мотив. У всякого мотива своя глубина. Глубина, спрятавшись в…

  • Что хрупко, то бьется

    Что хрупко, то бьется На Вальке, получается, свет клином сошелся. Плюнула старушка-колдунья, для уточнения ворожбы, Вальке на плечо. Валька,…

  • Иванов приехал в Ялту

    Иванов приехал в Ялту В детстве Иванов в Ялте не был. В молодости хотелось, но было некогда. Пока Иванов учился на физмате, пока, легко женившись…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments