?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Разговор с неизвестным
m_v_dmitrieva
Разговор с неизвестным

Юлия Александровна Шульц посмотрела в зеркало. В запыленном отражении своего лица она, не слишком упираясь в зеркальные миражи, тут же разглядела примету холодного июля: бледное у гражданки Шульц лицо.

Усталость не давала о себе знать еще год назад, а сейчас проступила. Эх вы, годы коротких странствий.

Лето в этом году невнятное и тревожное. Хитрое лето, с подвохом. Столичный, отравленный мармелад. Ступенчатый яд, постепенный. Мухи, дробные и беззвучные, завелись в горшке с молочаем. Идет, изнуряя безумием, борьба самолюбий.

На переправах любви – сплошное распутье: этот выспросил, душу размял, да поматросил. А тот – вообще вопросов не задавал, сразу вперился стеклянно и говорит: «Едем в Измайлово, у меня с собой грузинский коньяк».

Ну, раз так, поехали. Как полагается, внахлест, без жеманства.

Тот расслабился в гостиничном номере:
– Жена у меня одинокая. Семью бережет… спасает от других женщин… нашептывания дурных служанок… терпение и кротость, секс – всеобщее дело. Я причастен, я хочу не ее, а тебя… я не погибну в унынии плоти. Я принадлежу только себе…

Плакал. Сжимая темно-зеленый носок Юлии Александровны в своем широком кулаке, сыпал цитатами из Блаженного Августина: «Найдется ли вор, который спокойно терпел бы вора?» Потом заснул, обнимая подушку.

Юлия Александровна смотрела в темноту завтрашнего дня, не понимая, что за вагоны тащит этот утомленный годами состав. Почему-то шел перед ее глазами фильм Тарантино – «Джанго освобожденный»: не разделяй людей на тех и на этих, и будешь свободен. Всё недоговоренное – через видимость проявляется. Идея, как ни крути, воплощается через завет. Через оживленную легенду смыслов. На ней держится история междуречных противостояний. Антицветовых. Вечных.

Юлия Александровна в молодости была ничего: ноги, шея, наивность и бесшабашная прямота. Среди ее поклонников были артисты театра и кино, журналисты и работники спецслужб. Она заведовала разделом «Мода и стиль» в одном популярном журнале, написала мысленно, выскочкой становясь, книгу о жизни с актером Перепадовым: ее жизни с ним. Ненаписанную книгу она развеяла над университетом своих достижений.

Выдержка любви. Нет слова о благодати в искрометных умах.

Перепадов -- не слишком умный, но талантливый. Уверенно отстраняя от себя собственные грешки, он лениво гордился собой.
– Давай-ка, куся, в кадр, – говорил он, похлопывая участливой рукой по дивану.

В день разрыва с ним, с Перепадовым, Юлия Александровна, выпив водки с апельсиновым соком, вошла в пространство уточнений:
–– Перепадов – ты же гусь, себе не начальник.

Она его любила, видимо. Актер был неприступен. Он видел цель – свою новую семейную жизнь в доме, где кухня в стиле Прованс, и хозяйка в ней – спокойна и рассудительна, и все у нее в чистоте, включая мозги. У Юли Шульц, кроме знания английского языка, никаких привилегий.
– По фене ботаем, красавица? – спросил он ее в тот разрывный день. И включил телевизор.

Конец. Это был конец ее молодости. Хладнокровное наступило время.

Пережив окончание молодости не слишком удачно, Юлия Александровна решила не обращать внимания на календари. Она вышла замуж за Адама Шульца, кандидата исторических наук. У них родилась дочь…
После рождения дочери все разъехалось и здесь. Интересы супругов не совпадали: Шульц думал о научной карьере, Юлия Александровна думала о том, что ее скоро не будет: каких-нибудь тридцать лет еще (это в лучшем случае) и она уже будет не она. А кто?

С подвохом в этом году лето. Юлия Александровна поехала в Крым.

Отпуск она решила провести так, будто она уже умерла: запаслась терпением и заранее привыкла к приморской удушливой жизни.

Жизнь на берегу пела про мужские отъезды (так, бабы, надо) и про женскую тоску:
– Волны в лучах заката... где же ты, где? Марджанджа…

Крым не Италия, конечно. Не Черногория и не Болгария, но есть у нашего человека привязанность к детскому, неуютному пейзажу.

Хозяйка дома, в котором Юлия Александровна сняла комнату с видом на море, трудолюбивая вдова, обещала своей постоялице:
– Тебе еще жить да жить. В парикмахерскую надо: краску для волос – погуще. Мужика цепляет внешний вид. Он – наседает с протестом, а ты ему – красный суп из чечевицы. С мятой и эстрагоном.
– Не гожусь я для жизни, – говорила Юлия Александровна.
– Да на всех хватит, – махнув рукой, заканчивала разговор хозяйка дома.

Хватит на всех. Юлия Александровна Шульц не вспоминала ни этого, который поматросил, ни того, с которым она сошлась неизвестно зачем. Коротко так сошлась.
Этот тот вдруг позвонил:
– Ты где?
– В Крыму. Отдыхаю.
– Давай по-доброму.
– Давай.
– Пригласи меня на шашлыки. На неделю. В Крым. Я приеду. У меня мама болеет.
– У меня тоже, – сказала Юлия Александровна.
И связь прервалась.

Юлия Александровна боялась мужской пустоты: она не умела ее обслуживать. Блаженный Августин говорил: «Ты умилосердишься над ним, и, поверив в тебя, он станет целомудрен». Одним словом, держите душу шире. Управляйте каким-нибудь телом.

Никто не целомудрен, если честно. И терпение не безгранично: просто человеку некуда уходить. Ему страшно – он боится: двигаемся по оси, не скучаем. На коротком серебре бытия.

Шестой номер был присвоен пластиковому лежаку, на котором Юлия Александровна, вытянув ноги, лежала и смотрела на детей. Восхищенные морем дети. Как они и как мы. Когда-то.

Как они и как мы. Вечером Юлия Александровна пошла в ресторан. Она заказала коньяку и фруктовый салат. Ей принесли – сначала салат, а потом – коньяк. Все верно.

Открытая веранда. Крымская ночь. Танцы для отдыхающих, для отстающих – тишина.

Чтобы дойти до дома вдовы-хозяйки, надо сначала удалиться от берега, по тропе налево, а потом – в гору. Идешь и думаешь: «Нас не купишь на доброту, на злобу дня, хорошо вокруг».

Все же страшно идти одной. Оставаться одной. Мама болеет, дочь переехала к своему возлюбленному. У нее гастрит. И у него. Дочь звонит иногда, говорит:
– Там дальше – как пойдет, а пока мы друг друга согреваем.
Хорошо, что так. Юлия Александровна повторяет: мы существуем потому, что мы созданы… друг для друга. Она заклинает своих и чужих детей на лучшую жизнь: система будет давить вас, но вы не теряйте. Не теряйте нас. Не сейчас, а потом – со временем, в котором все умерли. Найдите нас, сопротивлявшихся. Чем-то системе противостоявших.

Где же друг?

Да вот он – стоит перед Юлией Александровной. Крепкий мужчина, но шепелявый: зубов передних не достает.
– Девушка, – говорит он, – куда вы спешите?
– Я сюда отдыхать приехала, – откликается, прирученная смелостью коньяка, Юлия Александровна Шульц.
– Боже меня упаси. Я не к вам, безоружная, обращаюсь, а к материнскому началу, – признается встречный и достает сигарету.

Огонек теплится, что-то вершится: входят в биографию божьи приметы.

Женщина отдыхает. Постфактум. Идет в темноте – идет в гору. Нет поворотов в судьбе, но есть досужие вставки.

Юлия Александровна идет не одна. Рядом – шепелявый нечаянный друг. Он всё замечает:
– Разочаровались? До этого или до того? Как?
– Пришлось.
– Жизнь, девушка, это нелепое произведение, вам не говорили?
– Говорили. И я – говорила. Этому и тому. Сейчас – помолчать бы.
– Ваша проблема… я скажу: вы не хозяйка, вы все еще как бы девушка. Все еще надеетесь на любовную роль? Кто вам ее даст? Дядя Вася?
– Роли раздает не дядя Вася. И, не обижайтесь, не тетя Клава. Слова-понятия, это не уголовная реальность, это основа лексикологии. Как системы.
– Филологические штучки отбросьте. Вам, через конкретные ситуации, заявляется свыше: чувствуете посыл оттуда? Он и меня охватил. Я, глядя на вас, знаю – око мира мне говорит: вы не умеете содержать квартиру в чистоте. Чего вы тогда хотите?
– Не заползайте ужом в чужое пространство. У меня мухи завелись в горшке с молочаем, но я работаю, дядя Вася, за двоих. Я люблю свой нелепый дом.
– За троих любите.
– Перестаньте.
– Перестал. Но вы согласитесь, девушка, вы запустили быт. Как это, жить без уюта? Без материальной подмоги? У вас есть дача? Машина?
– Нет.
– Вот. Вы – нецелесообразное существо. Как мидия, если не хуже. Кадрить нельзя женить…
– Да идите вы…
– Не пойду. Я не один сейчас, я вместе с вами, видите, иду. Скольжу по наклонной.
– Я иду спать, – раздражается Юлия Александровна.

Ее спутник падает.
Лежа на боку, под ореховым деревом, он смеется:
– Не надейтесь.
– Да кому вы нужны, сами подумайте. У вас зубов нет. Пьете вы, мешая дешевое с дорогим. До скотства. Гордитесь этим. А трезвым – вас лучше не видеть.
– Пуркуа?
Юлия Александровна развела руками:
– Прощайте, неизвестный добряк.

Она идет, не оборачиваясь, медленно.

Спутник Юлии Александровны – снова рядом. Шатаясь, он почти дотрагивается до ее плеча:
– Так ваши эти, этот и тот, приходили к вам из своих белых кухонь? В разбитое жилье? Набрасывались, спотыкаясь о белое ненастье, на девочку-интеллектуалку?
Юлия Александровна кланяется неизвестному спутнику – почти в пояс:
– Поздравляю. Вы продолжаетесь в своей неуверенности чужими мозолями. Не моими, юноша из ореховой чащи.
– Вы, что же, безмозольная? Женщина-нейтралитет?
– Именно.
– Не хотите по-доброму? Признайтесь, вы не дотянули до нужной вам роли. Я прав! Настоящая женщина, это бесконечное ожидание. Она, удобство для того, кто уходит и возвращается. Иногда или чаще, но этот или тот приходят домой.

Цикады свистят над отдыхающими. Звезды тормошат воображение детства. Ты не мертвый, но твое счастье – ты сам. Споткнись об это знание в ночи. В очередной раз. Чтобы понять: не так, как нас уверяют учебники, рассуждающие об онтологии, устроена эта нежная жизнь. Грубое притязание словаря. Нежность… ее, сомневаясь, запросто не уловишь.

Юлия Александровна остановилась, в десяти метрах от ее временного отпускного жилья.
Шепелявый неизвестный тоже остановился. Ночь у моря давит. И спасает. Природа-мать.
Но не в этот раз. Зашипела пленка… прокат отменяется, зрители разочаровались.

Интуиция – основа любви всепроникающей и нескончаемой. Ведь так? Благой дух Твой носился над водами.

Юлия Александровна искала ответ и нашла. Она сказала шепелявому:
– Бывает, знаете, так: пришел владелец белого дома и белой кухни в беспорядочный дом. И нате вам: изгадил чужой сортир. Потому что, как ему думается, здесь, в этом нелепом доме, всё допустимо, можно нарушать и рушить, ведь так? Он же на выезде сейчас, да? Не на белой кухне.
– Жизнь нелепа, вот что главное, – заметил неизвестный.
Юлия Александровна не ответила высокопарно – сразу всем: и этому, и тому, и спутнику своему теперешнему – неизвестному человеку, но подумала: «Не надо нам ходить туда, где проявляется самая подлая сущность всего живого – предательство и скудоумие. Не надо туда ходить. Ищите нейтральную территорию. Она не для вас, не для нас. Для всех. Трудно, чего там, с нейтралитетом согласиться».

Вслух она спросила:
– Кто-то, по-вашему, должен возобладать?
– Философия начинается, – приуныл неизвестный и снова достал сигарету.
– Она и не заканчивалась, – сказала, открывая тяжелую калитку, Юля Александровна.
– Зачем же вы, девушка, нас разделили? – спросил неизвестный и молчание южной ночи сделало его еще более несчастным.

Уходила ночь, наступало тихое утро надежды.
Юлия Александровна Шульц встречала это утро, замерев. Прячась от комаров под тонким одеялом, она сказала:
– Береженого, старуха, Бог бережет.