?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Как дети
m_v_dmitrieva
Как дети

В столовой сегодня – салат из красной капусты. А у меня сегодня – кризис.

Настроение поганое. Какой-то мятый человек, похожий на карикатурного суслика, полчаса рассказывал мне о своей беде: от него ушла жена.

Суслик тихо помаялся неделю и привел в опустевший дом обновленную женщину. Она погостила денек, пожила другой – картошки отварила, за капустой сходила в магазин, а на третий день ушла, не попрощавшись: унесла дедовы медали, набор стальных ножей и зеленую богемскую вазу.
– От, – глядя в окно электрички, – робко усмехнулся человек, похожий на суслика: – Живи, как хочешь… гомосеки, а что? Откуда? Это от этого всё, от…

С утра все не заладилось: полночи не спал, нога левая болела. Утром, едва собрался на работу, звонок в дверь. Открываю, вижу соседку: на шее у нее жемчуг, когти, как у совы, только красные, волосы по плечам – бледной завивкой. Явление блондинки. Чувствую, женщина она прагматичная. Алик, сосед и бывший мой одноклассник, предупреждал, она работает в университете.

Я не умею таким улыбаться. С детства, видимо, травма у меня. У нас в школе учительница была, физику преподавала. Муж ее переболел смертельно, без завещания, да умер внезапно. Тамара Ивановна Гуселькова… помню, надо же.

Тамара Ивановна, широкая телом, любила узкие юбки. Нашла, похоронив Гуселькова, нового мужа, завхоза Ибрикова. Любили они друг друга как-то не слишком трезво. Начинали красиво -- с банкета в ресторане "Русь". Выгнали их, спустя год, за аморалку.

Такое однажды раскрылось, вся школа гудела, у директорши нашей голос пропал. Всё шипела: "Школа --
это дети". И больничные брала, один за другим. Нечего было на собраниях надрываться. Кто больше всех кричит о чужих грехах, тому Бог, оглядевшись заведомо, сильно дает прикурить. Это у него всегда так, это пожалуйста. От Гомера такая привычка тянется: за что ни возьмись, всё под напряжением… божественным.

Соседка смотрит, играя на единственной струне моего одиночества, на мое плечо, и говорит тихо:
– Зря вы музыку по утрам не слушаете.
Я говорю:
– У меня мыло дегтярное есть. Три куска. Вам не надо? Помогает от нерадивости ног… извините за откровенность.
– С ногами – все хорошо, – говорит, удивляясь, соседка и смотрит уже не на плечо, а в мои беспокойные утренние глаза.
Главное, не сдаваться.
Я говорю:
– Утром – свежа нога человека, а к вечеру, знаете ли, появляется тонкий запашок.
Говорю и вижу – дичает на глазах университетская дама. От обиды у нее появляется второй подбородок. Она хочет сказать мне что-то интимно-жадное.
Я, закрывая дверь, ее опережаю:
– Жемчуг вам идет. Всегда его носите, эффект обеспечен.
Слышу, как она уходит, шурша одиноким синим платьем.

Слышу, как Алик смеется, обнимая, как бы нечаянно, свою жену:
– Утром всем кобылам полагается немного овса. Поешь, горемычная королева, здоровее поскачешь.

Как Алика жена воспитывает, так это я от него самого знаю: не за пьянку ему достается. Вернее, не только за нее. За разврат его жена поучает:
– Жена не для любви.
Она семью бережет. Ради сюжета беспочвенного. Променял мозги на футбольные страсти – терпи.

Иногда я радуюсь, что живу в Подмосковье. Есть время для разбега, для раздумий, для чтения книг и для пейзажей, всегда разных, но таких знакомых всегда, сколько лет езжу: дома, деревья, дома.

На работу я приехал, размышляя о невинных женщинах. Есть же где-то такие? Чтобы сердце от них пело: пусть не всю жизнь, пусть хоть десять минут. Мадам, я все за вас отдам…

Поганое настроение у меня. Редко оно меня посещает, а тут сложилось: из ночных недомоганий, визита бесприютной соседки, ее шакальего маникюра и из разговора в электричке с человеком-сусликом. Жена от него ушла, а он о чем думал? На что уповал в пустоте взаимной?

На рабочем месте – я работаю. Сосредоточенно занимаюсь: то Блоком, то Тютчевым. В моем секторе – только я и поэты, которых я настигаю, комментируя и примечая.

Обычно я увлекаюсь своей работой. Она меня утешает. Но сегодня – едва дотянул до обеда.
Обед звенит обещанием смысла.

Я вошел в столовую, осмотрелся. Кругом – тишина и едоки-исследователи. О чем-то между собой якобы переговариваются, но молчат.

В столовой сегодня – салат из красной капусты. Полезный для тех, у кого давление -- шутки с сосудами. Для меня, значит, осуществляется меню. Вы будете смеяться, но я рад. Бесчинствую в своей радости, игриво замечаю кому-то, вставшему за мною с подносом:
– Красненькую дают. А у меня сегодня, как назло, кризис.
– Денег нет? – спрашивает кто-то.
Я оборачиваюсь.

Что же это за напасть? Стоит за мной какая-то потухшая женщина, молодая и некрасивая: глаза горят, а счастья нет. Ну почему всё так просто?

Почему все женщины делятся только на две разрядные паузы: на искрометных старух и на молодых старушек? И те, и эти – путают день с ночью. Моя дочь, если бы она у меня была, никогда не путала бы день с ночью. Я постарался бы, если бы она у меня была, чтобы все у нее было не так, как у них.

Потухшая женщина сидит рядом со мной. В квадратной белой емкости -- истончается красными нитями полезная красная капуста. Женщина ест, чудак-человек....

Пока она, крепко держа поднос в обескровленных руках, шла к столу, за которым я обосновался, я успел заметить: на ногах, стройных или слишком худых, не знаю, кеды. А на дворе – ноябрь.
Спрашиваю:
– Не холодно в кедах?
Отвечает, приникая к красной капусте:
– У меня колготки и носки. Мне тепло.
Делаю вид, что серьезен:
– Тепло тем, кто теплый.
Она отвечает не мне, но говорит:
– У меня – все холодно. Меня бросили.

Смотрю на нее внимательнее – вижу сросшиеся брови и, перьями пушистыми, осветленные до седины волосы: живым намеком женственным, в шапке густых откровений.
– Знаете, – говорю, – никто не знает в настоящем, что лучше: быть брошенным или подобранным. Никто не знает.
Она, положив подбородок в две ладони, уставилась на салат из красной капусты.

Ну, это, как известно, плохая примета кокетства.
Она сказала:
– Не знаю. Никто не уходил, но кто-то пропал. Пропал. Совсем. Ушел. Растерялся среди других, понимаете? И кого же мне любить, я не знаю…
– Тут нет рецептов, будьте как дети, – сказал я, себя ненавидя.

Поганое это сегодня разрывало смысл моей жизни. Дальнейшей.

Она сидела рядом со мной и не видела меня. Бубнила:
– Кинематограф, Чехов, ерунда. Никто не может переложить в условное пространство реальную жизнь. Тогда зачем она, эта история, нам дана? От нее – происходит искусство? Так? Но сценарий идет, и в нем – только дети мои… но не я. Для чего живу я? Для кого? Он – для кого?
Я, посмотрев на часы, ответил:
– Для себя.