?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Вернись и не возвращайся
m_v_dmitrieva
Вернись и не возвращайся

…а баба все не спит, думает и слушает, как ревет море…
А. П. Чехов («Сахалин»)

Никогда не думала Соня Карпова о себе плохо. Резвилась среди друзей сероглазой вострушкой, врагов, почему-то, не наживая… так не только ей, всем казалось.

Какими вымыслами, припрятав скучную правду в рукав, рассказать о Сониной судьбе?

Не брезжила ее путевая история каким-либо смыслообразующим контуром, расплывалась, не держась за буйки. Годы щелкали, шелестели… Была девушка, стала – дамочка. Благожелательное создание с остроумным замесом простоты и напористой осторожности. Трудно сладить с непримечательным сюжетом.

Разнообразна была ее жизнь среди людей: вынослива была и легка. А наедине с собой – однообразна и расслаблена, до почти полного исчезновения всякой к себе привязанности. Хочу – не хочу, буду – не буду, какая разница?

Придя всякий раз в себя, а как иначе скажешь, Соня растворялась в неизвестности вечной, отпуская, формирующие образ человеческий, маски, мифы и миражи. Тишина и покой забирали ее без остатка.

Жилось потихоньку. Без мужа, но с высшим педагогическим образованием и с оглядкой резвой, почти механической, на мужское внимание, обращаемое ею в порядок, в нужные всякой женщине вещи: то в стиральную машину, то в поездку к морю с подругой Катей Зеленовой, хохотушкой и любительницей смешить людей ради чистой забавы:
– Идемте, милый, танцевать… что вы онемели? Красивые девушки в санаторий не ездят, а брови мне Люба выщипала, я не виновата… берегись, Агамемнон, по-моему, я твоя…

Мужчины, отдыхающие у моря, боялись шутливой Кати и с мольбой, растерявшись от подозрительных обзываний, смотрели на Соню. Успех обеспечен, чего еще у моря желать? Агамемнон в умах курортных шел, отрываясь стремительно от непознанного Гомера, к популярному изобретению, окрыляющему мимолетную приморскую близость. Пьяные женщины кричали:
-- Васька... иди на..., иди сюда, Васька.
Мужчины, пьянея, говорили между собой:
-- Васька-гандоваська...

Так уж сложилось да повелось: не было у Сони Карповой, еще довольно молодой женщины, приступов раскаяния, от которых, бывает, случается онемение в ногах. Не знало ее сердце узелков обид и расхлябанных (глупых) несчастий. Жить не тужить, вот как-то так: осторожно, но вполне залихватски.

В новогодние праздники случилось ей добираться из города в село: до родственников своих, дяди Мити и жены его, неутешительной Натальи Николаевны, имевшей в местной среде прозвище – Ухо на полставки. Прозвище это было дадено Наталье Николаевне за ее любопытство неуемное и прямолинейную присказку, которой она обрывала почти всякую, обращенную к ней, реплику:
– Ушки у меня маленькие, лапша ваша на них не держится.

Работала она бухгалтером в сельской школе, всю жизнь. Последние пять лет – после усечения показателей демографической статистики – на полставки. И ростом не слишком вышла.

Зато дядя Митя – взял за двоих: красавец, тракторист, рыбак и безобидный пьяница. Придерживался дядя Митя правила верного: у рабочего запой, на работу – ни ногой… Так и кантовался, иногда изумляя сельчан невероятной домовитостью: то вдруг баню новую соорудит, то бычка к Пасхе выкормит, заколет и продаст по серьезной цене.

Получив за мясо бычка хорошую сумму денег, принесет дядя Митя ее, шуршащую в кармане, домой, откусив предварительно от ценовой политики чуток, а потом, на откусанное, загуляет с безработным Мишкой Селедочным (такая фамилия, что поделаешь).

Дядя Митя – родной Сонин дядя, опекал свою сестру, мать Сони, до тех пор, пока та не умерла, отличившись напоследок.

Дом свой она завещала Соне и бездетному дяде Мите, успев проговорить:
– Соньку-попутку, Бог тебе на задачу, останови. Прикрути ее намертво – хоть к Володьке Бабкину. Прошу тебя, мозгами ты округлился, но не чужой, помни здесь. Она же в городе по-пустому всех забороздит… природу жалко.

С тем и ушла в мир иной мать Сони и сестра дяди Мити. Дом остался. Хороший дом, с абажуром розовым, диваном, двумя креслами с деревянными лакированными подлокотниками, с ладной печкой. Третий год стоит без тепла.

Наталья Николаевна сокрушалась:
– Придумали Соньке белоснежное житье. Сказки ваши, как слону хрусталевая стопка. Давай продадим…

Подзуживаемый женой, дядя Митя совестился: последнее желание сестры – вроде закона неписанного, муторного. Жена тоже – сама по себе, если насядет, задарма не утечет. Начнет ныть и злиться:
– Какая я тебе жена? Ты все село, небось, через себя перепутал, а мне – живи с этим, я и живу… на кой ты мне, такой, один на всех охрененный? Вот скажи, на кой...

Заплачет. Побежит к Валентине Большой, жалобиться начнет. Слово за слово, глядишь, и драка между ними образуется. За прошлое Валентина вступится:
– Ты егозой перед Митькой шастала, курсами бухгалтеров себя захвалила. Пела комсомольские песни, праведница ушастая…

Было так уже один раз. Более не надо. Помаялся, выйдя ночью во двор, дядя Митя, выкурил сигаретку ломкую, и решил: надо кончать с этой наследственной мутотенью. Пусть Сонька из города оторвется и на праздники новогодние на родину приедет: мы ее здесь к жениху прикрутим. Хоть к Володьке Бабкину.

Сверзнулся он, Володька этот Бабкин, три года назад в шахту спиною вниз. В Москве работал, на метрострое. Там и загремел по крутым позвоночным счетам. Лицо доброе осталось, а половина, нижняя, туловища от травматического повреждения скособочилась вся. Шевелит ногами Володька, но без прежней смелости. Лицо хорошее, значит. Родни нет.

Ничего. И не с такими пораженцами судьбоносными бабы живут. Сонька тоже не Ярославна, задом и передом – матери никакого уважения, а себе – наросты имущества. В городе, сдобясь от природного хотения, обжилась. Едва на похороны материны поспела. На поминках подбила старую дочь Ромки Вострухина, труда ветерана, на побег из села. Та как закричит, опьянев, у калитки:
– Ребенка родить хочу… в бане – одни мандавошки.

Вострухин хотел до дочери добежать, с урезоном житейским, но не смог, упал, чистоплюй, в лопухи. Позор. Дочка Вострухина теперь с младенцем, рожденным от ветра ее коротких странствий, нагло в селе проживает. На папашиных плечах громоздится, корова немытая.

Разозлился дядя Митя. Вспомнил, Сонька хвалилась еще: мол, мне материальное вознаграждение дороже вашего загса. А поглядим…

Встретили дядя Митя и жена его Соню радостно. Накрыли праздничный стол. Племянница пахнет духами городскими: за дорогую цену, стерва, неземное у судьбы берет.

Соня подарки привезла: дяде Мите фонарь и бутылку виски, Наталье Николаевне – бусы аметистовые и коробку воздушных конфет.

Посидели хорошо, выпили, мандаринов поели. Жена дяди Мити расстаралась: скатерть на столе оранжевая, водка не в бутылке, в графине зеленом выставлена, салфетки бумажные тетка купила и гуся в яблоках запекла.

Соня, сомлев от уюта, заворковала:
– Хорошие вы мои, спасибо. Тетя Наташа, вы на дядю Митю не сердитесь, он сам не знает, как тут быть.

Жена дяди Мити, не думая, резанула:
– Наждались мы тебя. Дом стоит три года. Куда нам за него платить. Ты подумай. Старики мы, но и ты не весна в цветах. Пойди в дом, поговори с матерью, она не тебя, нас не отпускает: все причитает во сне замогильном, все просит, приуймите вы мою дочку, Соню мою. Иди в дом, поговори с матерью… она, не мы, тебе стоп-кадр завещала.

– Стоп-кадр, это интересно, – заметила, играя петрушкой у алых губ, Соня: – Интрига в пространстве детства. Я, дядя Митя, согласна. Пойду.

Дядя Митя, приняв на себя торжество момента, расправил плечи:
– Иди, Соня. Сейчас или никогда. Бац… и наповал.
– Уймись, лохундрик, – посоветовала мужу Наталья Николаевна и улыбнулась Соне тонко, заплутав в нехитром коварстве собственной души.

В доме матери Соня, не думая о последствиях, обняла растерянного Володьку Бабкина, протянувшего ей, красавице дивной, мрачную шоколадку.

Прижимаемый Соней к чему-то праздничному, родному и чужому одновременно, он терпел эту пытку Соней, заклиная ее сложно: «Вернись и не возвращайся».

Соня, устав обниматься, отстранилась легко.

Сев в холодное кресло, она, подражая неземному тяготению, вытянула вдоль деревянных подлокотников свои красивые руки, и, глядя на Володьку Бабкина ясными серыми глазами, спросила:
– Помнишь, у озера? Ты с Леной Жариковой целовался…