Ваня Цыпин знает о войне

Ваня Цыпин знает о войне

Чернильное небо над поселком Моткино, что в Тверской области, имело свой, исключительно весенний запах. Откуда-то сверху, от неустойчивой макушки чернильного шатра весны, пахло мокрой землей, скоростью молодых и жареными котлетами.

Ваня Цыпин, надев этим вечером белую куртку своей сестры, спортсменки Катьки, превратился в спортсмена -- мастера ночных бдений. Почистив зубы и втиснув нелепые, как у настоящего мужика, ступни в новые кроссовки, Ваня просигналил сидевшей у телевизора матери:

– Ма, я погулять.

– Матери нет у тебя? – услышал он в ответ.

– Пошел я. Дверь закрываю.

– Закрывай. Бабу заведешь, узнаешь, кто те мать, а кто – деньги давай. Узнаешь… шастальщик…

Ваня Цыпин закрыл дверь и спустился с третьего этажа на второй. Встал у окна, понюхал воздух. Думал закурить, но передумал. За окном раздался жалкий лай обиженной кем-то собачки. «Хреново живут животные», – подумал Ваня Цыпин и покинул подъезд.

На поселковой площади, освещенной мигающими сине-красными глазками ночного кафе «Капитолий», Ваня Цыпин закурил и осмотрелся. У кафе отирались двое: Костя по прозвищу Зашибись и Наташка, пьяная уже в стельку. Курили и вид имели озабоченный.

Увидев Ваню, Костя сплюнул:

– А мы тут вечерок тянем.

– За оно самое тянем, – кривляясь, сказала Наташка. 

Надув щеки, она ткнула пальцем в правую щеку и, пародируя желудочные страсти носорога, засмеялась.

Смех у Наташки был такой на все наплевательский, что Цыпин, знавший цену таким неуютным бабам, решил пригвоздить подругу Кости Зашибись к позорному столбу невежества – смыть ее приговором весомым с лица земли.

– Аэлита, не приставай к мужчинам… – сказал он, вспоминая актрису Гундареву в роли женщины с цветком, с  подытоженной судьбой, с окнами исключительно на север. Нетиражная баба живет глупо и тихо.

Наташка, хоть и пьяная, но нашлась:

– Цыпин, ты тут где? Ты че, мужчина?  За всех мужиков, смотри, отдувается, глаза выпучил… ой, как страшно мне…

– Цыц, – сказал Наташке Костя Зашибись и улыбнулся Цыпину:

–  Это она, братан, Лолита? Ее никто до меня не трогал. Ты, Вано, поджопник детства, мистер Хуиггинс…

Обрадовавшись оторопи Цыпина, а тот оторопел, Костя запрыгал и руками замахал:

– Йо-хо-хо. По гнездышку серпом!

Ваня Цыпин знал Костю Зашибись почти как себя: в одной школе учились, в одном техникуме намаялись, и Веру Запухай вместе спаивали, только армия Ваню и Колю ненадолго развела, а тут, на тебе… Лолита, Хуиггинс… 

Цыпин, поверженный внезапными знаниями друга, почти сдался, но разговор держал – в нужном кураже вечера:

– По голове другана зацепило, а я проглядел. С полгода, вроде, не в поселке, а тут – перемены… Коля Зашибись у нас умным стал.

Коля, оторвав от себя Наташку, повисшую на его плечах с приговором: «Счас я тебя, …, поцелую, прям при нем…», спросил Цыпина:

– А че не так? Или только ты у нас в белой куртке и с понтами? Мы тоже избираем досуг… да, Наташ?

– Матрица! – крикнула Наташка и снова затряслась от смеха:

– Матрица духовная, мультипекарь!  

– Аудиокниги, масоны, распад семьи! – поддержал ее Коля.

– Харе выеживаться. По пивку, я угощаю… мне, братан, вот так с тобой поговорить надо…, – попросил Ваня Колю Зашибись.

Тот сразу сник:

–  Ну это, а это…

– Без баб, – отчеканил Ваня Цыпин. 

Наташке не нравилось, когда ее от праздника отрезают. Вся ее жизнь, молодежная и поселковая, ограничивалась двумя состояниями: угрюмым и рабочим, Наташка работала кассиром в продовольственном магазине «Ветеран»; и веселым – в дни законных выходных, ради которых Наташка терпела свое существование при кассе, среди товарок, сорокалетних старух, глаза их, смятые трудом, уже не смотрели на мужчин. Иногда она думала, что молодость проходит, можно еще задержаться в мечтах, вырисовывая для себя нечаянное, но заслуженное счастье: я приду и тебе обойму, если я не погибну в бою. Не погибнешь, родной! И точка. 

И дальше все у нас будет – надежно и без слез: дети, банька, пельмени и чистая скатерть для гостей.  Но чаще Наташку зажимало в тисках реальности: двадцать пять лет, молодость уже прошла. Из всех ее возможных поселковых мужей остался только один – Коля Зашибись. Кривой, но мой. Постоянной работы не имел, нигде подолгу удержаться не мог, но злым не был, не бил и вообще тяготел к расширению кругозора. Из города, мотаясь раз в две недели в Тверь по делам мужским – рабочим, Коля привозил аудиокниги и пластиковые ножи, шампанское и лак для ногтей, запрошенный Наташкой, и даже мини-пекарню купил.  Сказал: «Хочу, Натаха, чтобы в доме пахло хлебом». 

Так и стоит эта хрень, мультипекарь, на подоконнике в Наташкиной однушке. Чем же он, Коля этот Зашибись, принц говенный, там, в Твери, рубль делает? Каким местом? «Коль, а кто у тебя там?» – «Где?» – «В Твери твоей, ты кто там и кому?» – «Работаю. Почасово. На складе разгружаю». – «Че разгружаешь?» – "Затяги бабские в собственном соку… кильку, Наташ… не кушай мозги». – «Ты сволочь». – «Найди другого себе, принцесса. Давай, может кто позарится. Иди, найди себе мужика в юбке, ирландца, …, он те и спляшет, и наблюет на ляжку». 

Наташкин кулак уперся Коле в грудь:

– Ты в Твери – как в Твери, а здесь я для тебя жена жизни. Ты че, Цыпин, пялишься на меня?  Катька тебе за куртку еще наваляет, вернется скоро Катька со сборов своих, атлетика хоть и легкая, но они с мамкой твоей зажмут тебя куда надо.

Ваня Цыпин сообразил, что не надо Наташке отвечать, засоряя вечер дерьмовой разборкой. Посмотрев на манящую дверь «Капитолия», он сказал Коле:

– Зашибись, вы тут найдите общий, …, язык. Я тебя за столиком подожду.

И пошел, и скрылся за дверью. За ней – музыка, пиво и разговоры за жизнь. 

Коля обмяк, притянул к себе Наташку, пообещал, умоляя почти:

– Косоглазик, иди домой. В постельку ложись. Я скоро буду. Веришь? Ну я же свою девочку без утренней зарядки не оставлю. Послушаем новую книжку. Поприкалываемся: грудки, прядки, все ушли на б…ки, это писатель современный большой, смешно про людей пишет… Помнишь: больная, дышите глубже… Казанова разгулялся по малой родине.

Наташка, прижавшись к Коле, вдруг подобрела: 

– Я буду скучать. Повешусь, если что.

Коля, к уху Наташкиному прижавшись, шептал напутственное:

– Ты там осторожней иди, не разложись в переулке.  Серый волк на тебя, а ты – от него. Нам хороший ребеночек нужен, твой и мой. Поняла, коза, я те не Ван Гог охристый, думай, кошка, я те не все прощу.

Постояли, притулившись друг к другу. Наташка отлепилась и ушла. Коля вздохнул. Глядя на чернильное небо весны, он юркнул в «Капитолий».

– Колян, я здесь! – обозначился, зайчиком на дрожжах, Ваня Цыпин.

– Ну, кэ-лэ-мэ-нэ, Цыпин, умеешь ты извлечь искомое, – говорил, приближаясь к столику, Коля.

– Пивас для вас! – сказал Ваня Цыпин и поинтересовался:

– Наташка с горя не чебурахнется на тот свет?

– Пошел ты, она не такая… она себя для любви держит… – ответил, усаживаясь за столик, Коля Зашибись.

– О-о-о, а че квасит тогда с тобой? Один в один? Если для любви, то требуемо без пошлости. По разнарядке вышней, внебрачной: мужик в бегах мужских, а тетя – сиди дома и улыбайся. Так? А если не так, то как вообще, …, их, …, ранжировать? 

– Баба, значит, как мамка с люлькой, а ты в люльке – всё растешь, ножками дрыгаешь, обо всем сразу просишь? Если всего не дают, то это не с тебя спрос, так? – опустив губы в пену, спросил Коля. 

– Ладно, не злись. Ваши дела, не мои. 

– Еще бы твои, – заметил Коля.

Ваня решился пресечь чернильную тревожность друга:

– Война скоро будет, а ты тут лепишь, …, пушку из бабских трений. Война, сука… идет. Ты че, Колян? Не смотришь зеленого мужика в телевизоре? Он, между прочим, писатель, долбает за все русское… камня на камне… Накинут на нас сети, ничего не будет, а мы встанем…

Коля Зашибись перебил Ваню Цыпина:

– Не будет, …, никакой войны, а твой писатель зеленый пусть таращится для баб. Он думает, горемыка, что для мужиков работает, а мужики не работают по зеленому лекалу. Всяк по себе, даже такой идиот, как я, судьбу себе ищет: Наташку прихватил здесь, не могу отлепиться, а в Твери у меня – жена с ребенком. Второй год колдыбаюсь между собственных руин, не Казанова, не хрен моржовый, надоело все… сука я, и одной и другой – всю иллюзию выдаю, как умею. Обе знают, …, не жилец я среди них. Что это разночтение означает для меня самого? Нормалек?

– Затискали тебя вешние воды, бабье тебя зацапало, а ты имей цель. Вот, мол, мое -- война. 

– Так нет никакой войны, – заметил Коля.

Ваню вдруг понесло на словесное довольство:

– Мужик или не мужик? Хочешь держать бабью стаю, шелести гладко о мужской недоступной войне. Пойдет к тебе любая… а ты ей: Аэлита, не приставайте к мужчинам… сначала ласково, а потом, как этот, как Кургинян…

Коля Зашибись запротестовал:

– Не кизди, что любая пойдет. Молодые не пойдут, это раз.  Людмила Зафировна, одиночка с третьего этажа, хоть и старуха, тоже лягнет тебя. Отвечаю, так замудошит твои откровения, что тебе, Ваня, кирдык. Цель имеет Джигурда: он как выйдет в люди, так все наши мечты о нехитрых шелковых курточках да о сапогах, не по моде и не по ляжкам скроенных, мудацких, в слове отражаются. Я тут, Цыпин, пытался, в интернете наткнувшись, философов читать… Марселя Габриэля нашел, а он сообщил – не для мудозвонов, а для своих: человек склонен попадать в ловушку мудозвонства, опираясь на свои достижения в создании технических средств…

– На заочку поступил? – спросил Коля Цыпин.

– Давно учусь, не знал? – парировал Коля Зшибись.

В кармане его брюк зазвонил телефон. Он, как за спасением, рванул рукой в карман. Прижал телефон к уху:

– Ты дома? Что? Свет отключили? Дура моя…

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.