Тайна майора Глущенко

Тайна майора Глущенко

Говорят, декорации разъясняют многое. Прости, кроме самовара, не нами забытого в сенях, и старого буфета с нелепыми ручками-устрицами, я ничего об этом доме не помню. 

Мы сняли на лето дом. Самовар помню. Однажды, когда к июлю подошел дождливый август, мы вынесли самовар в сад. 

Катя и Ласточкин пошли за шишками в ближний лес… Дядя Миша сломал качели. Совестясь от выпитой водки, он прижимал руки к груди и повторял: «Я починю, я сейчас починю…» 

Мы успокаивали дядю Мишу как-то неловко, отводя глаза. Василий Васильевич хрустел редиской, обращаясь к закату стихами: «Выпьем, что ли, Ваня, с холода да с горя…» 

А Матильда сказала: «Дядя Миша, вы жирафа». И все на нее посмотрели, как на самую жестокую женщину в мире. Она не смутилась. Играя в зубах зубочисткой, она обрушила свое туманное, в сером в хлопковом сарафане тело на костыли, и приготовилась к покорению пространства: «Пойду в дом, комары закусали». А Глущенко сказал: «Чи мухи, пани Матильда… оглаедины на вас». 

Перед тем, как они приехали, ты простудилась. Дядя Миша, увидев тебя в твоей, слегка лихорадочной, беспочвенности, в тебя влюбился. 

И ты, чего уж, влюбилась в него. Не спорь, разве я тебя не знаю. Ты его пожалела: сразу, как только увидела. Тихо сказала: «Исаев, не обижай его. И другим скажи». Зачем дядя Миша привез с собою Василия Васильевича? Знал, что пригласили его одного, без продолжений случайных. 

Тютя наш дядя Миша, вот так его обозначим. Василий Васильевич, исследователь качелей века, самобытно к нам пришвартовался. Навязался в чужое тепло. Редиски, прихвостень, зажелал. Жизнерадостный желвачок в кремовой курточке, с рюкзачком за спиной, с аппетитом недюжинным. 

Эх, дядя Миша… всё хотел обособиться: стать для всех чужим, как герценовский доктор Крупов. Помню, воспитывал меня: «Не сдавайся, крути педали». Родственник, что же, не чужой. 

Высоты дядя Миша не взял. Никакой. К шестидесяти подошел сомлевшим от одиночества.

Обмякнув, он, само собой, приосанился, стал походить на горького жениха. Да поздно. На дне раскрывается, устаревшим детством, опустевшее существо. Помогло ему его отрешенное житье? Сомневаюсь, ох, сомневаюсь.

Приехал, на тебя вытаращился: смотрит, удивляется… не разглядывает, а целиком захватывает, будто всю жизнь тебя знал. То-то ты покраснела, и Василий Васильевич, гость непрошенный, развязно так, говорит: «Уповаю исключительно на сытный обед, готов принять участие в накрытии стола, чудесная хозяйка. И тихо вы меня благословите, как я теперь благословляю вас». И поклонился, шут. 

Подруга твоя, Матильда, тоже приехала не одна. Костыли при ней, ногу свою правую несет, как подарок судьбы. К этому перформансу она нас заранее приучила. Так и прискакала бы одна и на одной ноге.  Что? Разве злой – я? Я, говоришь, не умею сопереживать?

Матильда привезла этих бешенных голубков, представила: «Катя и Ласточкин, доцент-одиночка». Предполагалось, что я должен умереть со смеху. 

Пожимая руку доцента Ласточкина, курчавого и белесого, я многообещающе хохотнул. Катя улыбалась. Губы ее, детские и взывающие к немедленной защите, будто никогда не размыкались для одинокого воя. Где же он смог найти такую глупую и нежную Катю? В каком кафедральном соборе он ее отыскал? А она? Для чего заприметила себе такого, ужимками гордости нашпигованного, идиотского мужа? 

Вопросы мои – твои ответы: «Исаев, Матильда привезла нам герань. Посмотри, какая у растения шея, какой напор жизни. Прости Матильде этих двоих… пожалуйста. Видишь, приехали. Радуйся». Я радовался. 

Распределялись вещи приехавших, шмель бился в рассекреченное оконное стекло. Шмыгая носом, ты говорила гостям о тайном лесном озере, у которого живут обеспокоенные гадюки. Дядя Миша, усевшись на продавленный диван, пообещал: «Будет еще, Дарья Захаровна, и в нашем пейзаже светлое темечко». 

Василий Васильевич спросил Матильду: «Рыбалка входит в наши планы?» Она, устав от своей доброты, поклялась: «Ты только потерпи, раз приехал. Всё будет». 

Ты сказала: «Матильда, посмотри, герань». Очумелая, замученная во тьме категорических смыслов, подломленная научным обособлением, Матильда вяло тягалась с деревенским промыслом: «Приземляемся. На время, конечно». 

«Герань не белая, она розовая», – протестовал я. 

Матильда, окутанная твоей заботой, глядя на дядю Мишу, ревновавшего тебя ко всему, многозначительно молчала. 

Сникая в будущем откровении, ты курлыкала, перемещаясь между восхищенными тобою, твоей непростительной простотой, гостями. 

Ты пела, не задумываясь о нас: «Два верблюжьих одеяла, одно ватное, плед шерстяной… ночью у нас тепло».

Обед, наконец, обозначился – выносом стола в сад. Василий Васильевич, наклонившись ко мне, поинтересовался: «Как? Достаточно? Или не ждали?» Я сказал: «Или не ждали. Бегите до продмага, пейзажный человек». Василий Васильевич кивнул и, не спросив координат, сноровисто исчез.

Катя и Ласточкин, взявшись за руки, рассматривали старую яблоню. Потом их заинтересовал малинник. За ним они исчезли. Шептались, замалчивая для других свою любовную песню.  

Матильда курила на крыльце. Ее седая голова ничего хорошего не обещала. Ты попросила: «Найди большую тарелку. Самую большую. А лучше – две». Я ринулся исполнять. 

Дядя Миша поймал меня в сенях: «Обожди. Не обижайся. Василий Васильевич – это нормально. Он свой. Специалист по Огареву. Биограф его. А ты знаешь, как Огарев страдал, как провел последние годы жизни?  В канаве зарубежной лежал… буквально исчез». 

Я позволил себе едко взбелениться: «Дядя Миша, ты мою женщину хочешь, приехал с каким-то козлом ванильным. Чего ты, гад семейный, пытаешь меня Огаревым?» Дядя Миша посмотрел на меня внимательно, с усмешкой: «Уважаешь, значит, Герцена?» 

Что тут сказать? 

Я сказал: «А не пошли бы вы: ты, он и Герцен с Огаревым, на …»

Дядя Миша, не сразу, но постепенно падая мне на грудь, взгрустнул: «Я так и знал. Я предвидел такую реакцию. Окончательный август! И мы ничего не делим. Я умею, …, любить женщин на расстоянии. Обещаю, что лично я, вот я лично, на нее не посягну. Не ради тебя даже. Не ради нее. А, вот как хочешь, хозяин-барин, ради себя». 

И он упал, отпустив себя насовсем. Я крикнул тихо: «Воды!» Ринулся в кухню, схватил одинокую бутылку. Липецкий бювет…

Дядя Миша, да что же ты, ты ведь только что приехал. Вода лилась из бутылки подло. Мокрая голова, слипшиеся волосы и какой-то чужой, разверстый от вдохновения соревновательного детства, нос.  Чувствуя себя последним героем, я молил исключительно за двоих: давай добежим вместе до этого самовара, а, дядя Миша… давай…

Дядя Миша ожил. Открыл глаза. Спросил, глядя на самовар: «А его мы используем?» Я ответил: «Да по полной». 

Мне захотелось уйти, совсем исчезнуть из моей жизни. Представил, что ты осталась одна. Живешь, истязаясь, суматошное существо. Как обыкновенная жена, спешишь с откровением: «Исаев, Василий Васильевич водки купил, и редиски, а с ним еще один гость. Говорит, что майор…» 

Не слышал я твоего голоса. Разверзлась холодком тишина. Мы с дядей Мишей смотрели немое кино. Оно не окупало наших житейских расходов.

«Иди, иди», – сказал дядя Миша. – «Этот тебе задаст». 

Я не сразу догадался, кто же мне задаст? И зачем. 

Дядя Миша, я и самовар – вот так мы и появились, образуясь друг к другу, в нашем гостеприимном саду. Втроем молчали, высматривая тревожную перспективу. 

Дядя Миша, помолчав, отделился, отчалил к столу. Самовар укрепился у сливовых кустов. Я остался один.

Я видел, как Василий Васильевич налил дяде Мише водки: «Штрафбат, старичок».

Ты смотрела не на меня. И только поэтому я его увидел – опознал сразу. 

Я увидел, запыленного трезвой дрогой к немыслимому дому, майора Глущенко. 

Он обнимал собою все паспортные столы отечества, и обещал: «За тайну, Дарья Захаровна, свободы вашей, ваш покойный муж много не возьмет, ему чего, он в продукциях небесных летает… а вы на меня положитесь, я не только вас, я всех любить умею, и я не ревную. Живу потихоньку.  Душой северной спертый, окаю: хорошо, хорошо. И по южному могу. Разрешите посмотреть на закат?»

Разрушая все дома, я просил у Бога: «Господи, сделай так, чтобы и майор Глущенко оказался человеком».  

Матильда, кутаясь в несуществующую теплоту чужого дома, сказала: «Глущенко, где же ваша тайна? Дядя Миша, спросите его за вечный вопрос. Как он там, наш Иуда?»

«Как он там? Расскажи, страдалец…» – попросил дядя Миша и, неловко путаясь в выпитом, отдалился от стола. 

 

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.