Вы хотите жить вечно?

Вы хотите жить вечно?

Человек, согнув непослушные ноги, упал лицом в чистый снег. Рядом с ним прилегла, разверстая, как опустевшая нора, его походная сумка. Из норы выскользнула бутылка: плечистая, в маленькой красной шапочке, «Армянский нектар». На бульваре фотографировались девушки, ребенок бежал за голубем, женщина в рыжей шубе прогуливалась у памятника Гоголю.

Толя Вострюхов спешил на работу. Сегодня зарплата, день возвращения долгов, который по традиции, принятой не нами, закончится фуршетом на троих: Толя, Дыщенко и Таня Цапай. Солидарность цеха – оплот мыслящих трудящихся.

В музее тихо, движется по коридору сонная Маруська – толстая кошка, музейный выкормыш. Безносая голова Маяковского, еще в середине века прошлого утвердившаяся на шкафу, молча принимает фамильярное обращение к ней:
– Купите платочек! У нас завсегда заказывала сама царица....
Голова Ленина лежит на тумбочке, лицом к стене.
– Товарищ, – симулируя почтение к голове, говорит Вострюхов.

В узкой комнате – под самой крышей небольшого желтого особняка – рабочее место Толи Вострюхова, заведующего научной библиотекой музея «Скородыбинские мануфактуры». В комнате два стола, два компьютера и окно, солнечная прорубь в тяжелой кладке времен. Еще шкафчик с разноцветными папками. Его давно не открывали. На стене распластался вялый календарь – фотография: лисица, замершая в безбрежных снегах…
На рабочем столе Вострюхова, на бесцветном блюдце, примостилась выпендрежница-груша. Дуля…
Шкурка у дули этой бормотушная, лягушачья. Бока, само собой, многообещающие… съешь меня не раздумывая, Толя.
Вострюхов нахмурился: ему не надо многообещающего, стар он для таких манков, через три месяца пятьдесят пять набежит. Грушу принесла Таня Цапай, хранительница архива музея «Скородыбинские мануфактуры». Подвижница.

Ценные документы хранились в фонде основателя скородыбинского дела – купца Павла Васильевича Скородыбина, открывшего во второй половине XIX века в городе Полосадске свое знаменитое текстильное производство. Павел Васильевич, а затем его сын, Василий Павлович, собрали уникальную коллекцию книг, интересовались литературой и театром, меценатствовали… Почти вся старая часть города Полосадска построена не без участия отца и сына Скородыбиных. Чтобы знали…

Таня Цапай старалась: летала по конференциям, готовила выставки, вела рубрику «Что может рассказать архив» в местной газете, написала книгу – биографию Павла Васильевича Скородыбина, иногда выезжала с докладами за рубеж. С личной жизнью у нее не ладилось: слишком она, наверное, целеустремленная и робкая. Мало, видимо, в Полосадске женихов, ее достойных.

Вострюхов включил компьютер. Сказал вошедшему тихо франтоватому старичку:
– Михал Степаныч, дулю хочешь на завтрак?
Старичок рассыпался за спиной Вострухина дробным смехом:
– Танька? Знаки внимания… Толя… а ты раздаешь. Я с удовольствием. Что, на обеспыливание нацелимся?
– Погоди с пылью. Собери книги для Цапай. Она в Зареченске выставку открывает. Список у тебя на столе.
– Сейчас, пиджачок на халатик рабочий поменяю.
Худая рука Михаила Степановича сняла грушу с блюдца:
– Мытая… сочная...

Библиотекарь музея «Скородыбинские мануфактуры» Михаил Степанович Дыщенко в молодости работал конферансье в полосадской филармонии. От успеха, накатившего внезапно, запил, развелся с женой, два года бражничал – гулял по мастерским, познал, по его словам, повадки рабочего люда, далее все как-то выправилось… пошел учиться в библиотечный техникум, закончил его с отличием, женился на Ульяне Мохнатовой, городской красавице по прозвищу Уля Великанша, прижил с нею двоих сыновей.
Уля Великанша заведовала архивно-информационным отделом полосадского ЗАГСа. Великолепная, большая и густобровая женщина, имевшая страсть к жемчужному обрамлению своей красоты, она любила Михаила Степановича: благодаря ее заботе, он всегда был одет эффектно. Место библиотекаря в музейной библиотеке ему выхлопотала жена. «Худулечка мой», – в обеденном перерыве нежась, вспоминала о муже Уля Великанша.

Михаил Степанович, если по паспорту, не слишком стар. Так получилось, что износился он раньше времени: видимо, заложила в него природа излишнее худосочие, обрекла на раннюю потерю волос.
Таня Цапай говорила:
– Михал Степанович похож на Михаила Кузьмина.
– Танечка, у меня прошлое, ну такое банальное, а вы меня с большим поэтом сравниваете.
– Терпи, Михал Степаныч, женщины – создания ласковые, – советовал Вострюхов.
– Не нервничай, Толя, расслабься, – советовал Вострюхову Михаил Степанович и запевал тихо:
– Мои номера телефонные р-р-разбросаны по городам…

Михаил Степанович, быстро расправившись с грушей, сказал:
– Руки сполосну…
И вышел из узкой комнаты. Толя Вострюхов знал: сполоснув руки, Дыщенко будет ходить по музею, затевая с сотрудницами «Скородыбинских мануфактур» разговоры о тканях… о важности носовых платков, о советской и зарубежной эстраде… вернется минут через сорок, а то и через час. Бог с ним…
Вошла Таня Цапай:
– Я за блюдцем.
– Твою грушу Дыщенко съел. Не надо меня фруктами обкладывать, я несъедобный.
– Не бойся, Толя. Мать вчера килограмм груш купила, а у меня холодильник сломался… Анатолий Евсеевич, вы книги для выставки когда подберете?
– Дыщенко подберет, сегодня и подберет, – пообещал Толя и спросил:
– Канкан для любимого мужчины станцевать сможешь?
Таня засмеялась:
– Могу, но предупреждаю, танцевать буду долго…
– Э-э-э… неумеха, – засмеялся Толя.
– Чего ты такой накрученный, Анатолий Евсеевич? Я тебе две тысячи прощаю… до следующей зарплаты…
– Умная баба, а пошлости несешь… Капитонова Ирина Витальевна, независимый исследователь из Томска к нам пожаловали, собственной персоной. Книги наши ее привлекли, с инскриптами… Александр Николаевич Островский – дорогому Василию Павловичу Скородыбину, покровителю русского театра, верному другу Мельпомены, благодетелю города Полосадска…
Таня удивилась:
– Опубликовано же все в каталоге.
– Не спеши, это треба первая. Не единственная. Шибко независимую исследовательницу, видишь ли, интересует серия платков «Герои пьес А. Н. Островского на сцене Полосадского театра», актриса Анна Чумилова в роли молодой вдовы, Юлии Павловны Тугиной. «Последняя жертва», бенефис Чумиловой, платок для нее, который она, перед тем как наложить на себя свои тонкие ручки, в огонь бросила, а эскизы остались. У нас хранятся…
– Что ты мне пересказываешь…
– Книгу независимая исследовательница из Томска пишет. Сечешь? О жизни людей искусства в провинции, протекавшей когда-то в нашем отечестве. Широко берет. Твои публикации, Таня, делают свое дело: бегут к нам независимые эти. Наплевав, между прочим, на буйки, на видимые и на невидимые…
– Толь, у тебя музей, как жена… ничего ты с этими требами сделать не можешь. Ты сложившееся охраняешь, а настоящее в прошлом вершится. И тебя оно не слушается. И меня не слушается. Другой наступил век.
– Плохой разговор, – соглашаясь с Таней, заметил Вострюхов.
Он прижал ее руку к своим губам, отпустил:
– Независимый исследователь, а? От чего независимый? Мы свои фонды всяким проходимцам должны вот так, будьте любезны? Что молчишь? По твоей же теме гражданка Капитонова идет? Кто за нее поручится, что она не того? Не больная на голову?
Таня, увлеченная солнцем, посмотрела в окно. Сказала:
– Всем хватит.
– Шампанское! – прошептал, потрясая пакетом, появившийся в дверном проеме Михаил Степанович.
Вострюхов попросил:
– Тань, принеси, будь добра, стаканы. Выпьем по бокалу за…
– За рождение внучки у Тоси Эразмовны Мутококовой, она угощает, – уточнил Дыщенко.
– За независимых исследователей, за тайную жизнь провинциального театра! – возгласил, карикатурно срываясь на дискант, заведующий научной библиотекой.

Зазвонил телефон. Михаил Степанович взял трубку:
– Сейчас примем посетителя.
– Пришла девушка, которая из Томска, – сообщил Вострюхову Дыщенко.
– Убери, Таня, трагическое выражение со своего лица и бутылку унеси, а потом приходи: без тебя, сама понимаешь, мы с Дыщенко на многое способны.
– Не пугай, – сказала Таня и добавила:
– Буду через минуту.

Встречать гостью пошел Михаил Степанович. Ему, протянувшему свой век в служении эстрадном и выстраданном, хотелось увидеть померкшую охотницу за информацией, деловитую и кокетливую. В сущности, глупую. Чтобы не страдать от чужих амбиций. Однако увидел Дыщенко застенчивое – от и до – существо: в очках и с рюкзаком за спиной. Лицо без косметики, в ушах бронзовые капли. В растянутых частой стиркой бесформенных брюках угадываются стройные ноги.
Сероглазая, как бы старая дева.
– Вы, значит, Ирина Витальевна из Томска? – прошептал, кланяясь, Михаил Степанович:
– Цветов, извините, не припас, но мысленно осыпаю вас незабудками… шутка.
– Здравствуйте, Михаил Степанович, – поздоровалась дева и протянула Дыщенко руку.
Тот осторожно ее пожал:
– Идите за мной, сейчас вы увидите наш знаменитый коридор. В нем живут две головы, Маяковского, вот она, и Ленина Владимира Ильича, извольте видеть, лежит, обидевшись на историю, затылком к народу… далее двери, за которыми прячутся тени юных актрис, ставших горем для семьи Скородыбиных. Всего их было пять или шесть, это Танечка Цапай лучше помнит, но одна, Анна Чумилова, имела настоящий талант, была, как говорится, рождена для театра… увы, слишком тонкой для провинции была ее душевная организация: не смогла она, объятая любовью к Василию Павловичу Скородыбину, прочно женатому на Илме Дмитриевне, урожденной Герт, встрепенуться и лететь… загубила себя, приняла странный яд, который привез из Франции ее любовник, меценат Василий Павлович Скородыбин. Есть версия, бездарный краевед Золоторуков ее утверждает всяко, что Чумилову удушил рабочий Скородыбиных, Васька такой, по фамилии Непослушный. Она его искусством в безумие завлекла, вот он и задушил ее платком, а платок – в огонь. Сам деру дал… не знают пока специалисты, зачем актриса чумазого рабочего у себя в будуаре приняла, а? Как вам наш городок?
– В гостинице тепло. Я утром приехала. У меня, к сожалению, всего три дня.
– Три дня, надо же, как много вам отпущено, – сказал Михаил Степанович, пропуская вперед Ирину Витальевну Капитонову.

– Вот, госпожа наша, разрешите представить вам Анатолия Евсеевича Вострюхова, он у нас библиотекой заведует.
– Таня где? – спросил Михаила Степановича Вострюхов.
Дыщенко, выражая покорность, сжался весь:
– Так я пойду. Поищу Танечку, надо гостя нашего в надежные руки препоручить…

Гостья из Томска резала чужую тишину:
– Здравствуйте, Анатолий Евсеевич. Для вашего музея – примите в подарок книгу, помните, я вам писала, это моя первая книга о провинциальном театре… южные губернии… именной указатель. Вот…
Толя Вострюхов, положив на стол пакет с книгой, спросил Ирину Витальевну:
– Первая книга о театре? Это кто же автор?
– Я. Помните, я вам писала, что книгу привезу. Вы мне ответили: привозите. Книга – моя…
Вострюхов, не мигая и якобы зло, смотрел на гостью из Томска:
– Первая книга, смотри-ка. Вы, значит, первая? До вас – никого?
– Вы меня попросили книгу привезти, я обещала…
Толя, глядя на независимую Ирину Капитонову тоже независимо, спросил:
– Вы хотите жить вечно?
– Не хочу.
– А придется.
– Тогда у меня будет своя вечность. Не слишком просторная. Но будет.
– Вот такая, сантиметра два? – уточнил Толя.
– Такая.
– Да я что, я не против. Спасибо за подарок, вы, можно сказать, осчастливили нас своей книгой. Только читать ее никто не будет.
– Не читайте.
– Да уж так.
– Вы меня простите…
– Да это вы меня простите… что вы, какая честь для нашего музея, я… готов на колени перед вами встать, благодарю вас за этот подарок.
Толя Вострюхов, подскочив, вдруг упал на колени, и руки развел, и глаз от лица Ирины Витальевны не отводил.
Она покраснела. Сказала:
– Вы думаете, я не могу перед вами на колени встать?
Сказала и встала, задев длинной рукой заведующего музейной библиотекой, картинно разметавшего свои руки по низам кабинетного пространства.

Толя, герой на сцене, держал в шутовском своем преклонении струну горестных унижений, смертных обычаев:
– Вот на этом уровне мы с вами и встретимся… в вечности.
Так и застали их, будто застукали, Михаил Степанович и Таня Цапай.

Таня охнула:
– Что за цирк, Толя?! Ирина Витальевна, приходите к нам завтра утром.
Вострюхов встал, но руки московской гостье не подал. Обнял Таню:
– Гениями измучен, Танюша. Лови момент.
Михаил Степанович исчез в коридоре, сокрушаясь:
– Что? Всем хорошо, а я старик, у меня нет своих рук и ног своих нет, ни к чему не прикасаюсь. Ангелы театра, безумцы, запудренные искусством…

Ирина Витальевна Капитонова, определив за спину свой рюкзак, спросила Вострюхова:
– Оставить вам книгу?
Толя, забывший слова заученной роли, замялся:
– Конечно. Примем с радостью.
И тут же:
– Много вас…
Гостья из Томска заметила:
– Не обижайтесь, нас много, вы – один.
Вострюхов дернул подбородком, как-то даже подбоченился – всеми своими углами:
– Что я, вот фонд библиотеки нашей – он навсегда, меня не будет, другие придут…
Положив руку на худое плечо независимого исследователя из Томска, он сказал:
– Приходите к нам. Завтра.

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.