Кто-то другой

Кто-то другой

Город встретил меня топленой легкостью вокзальных фонарей, светящимся туманом ночи. Затихала суета, возникающая всегда после прибытия очередного поезда из Москвы. Носильщики, таксисты, встречающие и прибывшие… крики: «Шестой квартал! На Маурино… до Герцена едем!» – наконец, всё затихло, распределилось в пространстве города, исчезло. Ко мне приближался человек в футболке с надписью «Россия».
Подошел сбоку. Нос, избыточный, прилип к его лицу как что-то ненужное. Детские всплески сознания: почему человек не может дышать, например, ушами? Почему в ночном освещении улиц так хорошеет всякий летний город? Нос таксиста – свидетельство упрямого характера, обязательного для вездесущей роли добытчика.
Роль, выпавшая в этой жизни человеку с избыточным носом: отец семейства, перевозчик, знаток привокзальной суеты. Калач тертый. Шашлыки по субботам ему – вот где. И пиво, и бабы – одна глупее другой, и на кладбище мать. А теща, например, жива. По субботам он возит ее на дачу. Всех она переживет…
– Куда едем? – спросил, склонив голову набок, таксист.
– В гостиницу «Спутник» едем, – сказала я, стараясь держаться увереннее.
Но я не была уверена – ни в чем. Он сказал:
– До «Спутника» – семьсот.
Я согласилась:
– Поехали.

Мы поехали. Белая иномарка шуршала и пела тихо, в светящемся тумане двигались пятнистые и бежевые, как застиранное исподнее, стены домов с арочными прорывами – в омут, не иначе, ведут однообразные пути. Наплывала справа светло-зеленая церковь, вросшая в площадной пятачок, с темными куполами на тонких шеях, в окружении невысоких деревьев — кряжистых охранителей. Движение подхватили деревянные особняки с вытянутыми окнами и наличниками – в стиле модерн. Едем…

В поезде я познакомилась с маленькой женщиной, она, как и я, тоже ехала в этот летний город.
Достав из сумки коробку, маленькая женщина медленно извлекла из нее чашку. На чашке – знаменитая купчиха чай пьет. Маленькая женщина долго ее разглядывала, словно пропуская через купчиху-картинку свою бесконечную, маленькую печаль.
Я спросила:
– Подарок?
Она, глядя на меня детскими глазами беспокойной старости, заговорила:
– Зять чашечку купил: приезжайте к нам еще. Я говорю, теперь вы ко мне. Хороший. В желтом галстуке приехал – меня встречать. Шелковый, широкий, идет ему… зять высокий, в прошлом году начальником сделали, зарплату дали и медведя позолоченного: для украшения, говорит, рабочего стола. Уважают. День рождения отмечали в ресторане, юбилей зятя. Двадцать человек, и все с работы. Я говорю: дочка, что мне с вами идти, дома вас подожду, а она: нет, пойдем, пойдем, мама. И заплакала…
Маленькая женщина завозилась с коробкой и чашкой. Отвернулась, пряча коробку в сумку.
Я сказала:
– У вас шляпка красивая. Вам идет.
Достав из сумки печенье и бутылку кефира, она махнула рукой:
– Сто лет ей. Сама вязала, когда руки слушались. Накрахмалишь, на баночку посадишь, и как новая. Две связала, одну соседке. Разругались с соседкой, она мне гвоздей гнилых купила. Не забьешь, все ломаются. Денег взяла за них, как так?
– Нехорошо, – согласилась я.
– Вот. У меня дом свой, у нее – свой. На фабрике муж у нее, до сих пор ведь работает. Мой-то помер… Говорю, отдай деньги, гвозди себе забери. Она: не я их делала. Что – не ты? Купила, глазами ведь смотрела, куда смотрела? А она – не отдам. Ну, что тут?
Я вздохнула:
– Ничего не сделаешь.
Проводница принесла чай. Я достала маковый рулет:
– Угощайтесь.
Маленькая женщина закрылась от меня сухими ладонями:
– У меня свое. Чаю выпью. Кефир дочка купила, а я так. Дома поем…
Все-таки рулет мы ели вместе. Пили чай. Сначала в молчании, но я его нарушила:
– Помиритесь с соседкой.
Маленькая женщина запротестовала:
– Языком она мела. Моя соседка, другая, Потефина Федора жена, дочки наши в одной школе учились, говорила: распускает эта про тебя, что ты и мужа пережила, и в любовниках у тебя – нечистый бегал. Я в церковь хожу, мужа поминаю. Нечистый он знает, куда ему топотать… за просто так его не угадаешь… к нему без вины не напросишься…
– В нечистую силу не верю, – сказала я и добавила:
– И в нечистого, конечно, тоже.
Спутница моя, высматривая себя в темном окне, зашептала:
– Придет, темноту разведет. Насмеется, душу не отпустит. Будет ходить, топотать, тяжесть на сердце, а откуда – не распознаешь…
Чай мы допивали в молчании. Я отнесла пустые стаканы проводнице. До прибытия в летний город оставалось четыре с половиной часа. Я легла, накрывшись простыней:
– Спокойной ночи.
– Вагон-то, надо же, почти пустой, – заметила, коротко зевнув, моя спутница.
Сон пришел. Засыпая, я видела, как маленькая женщина в вязаной шляпке, согревая ладонью ладонь, смотрела в окно. Ночью меня разбудила проводница:
– Подъезжаем.
Нижняя полка напротив – пустовала: не было маленькой женщины. И печенья с кефиром тоже не было.
– Где же старушка? – спросила я проводницу.
Та, озабоченная какой-то своей заботой, переспросила:
– Старушка?
– Маленькая женщина. В шляпке такой, затейливой.
– А, – тут же вспомнила проводница, – так она вышла на Сортировочной, две минуты стояли: Мырово – у станции село. От него до Сутяжной на попутной ближе. Зачем до города ехать? Видно, деньги у бабки есть.
– Незачем, – согласилась я.

Белая иномарка остановилась у широкой лестницы, растянутая гармошка ступеней подходила к середине многоэтажного здания. На его крыше мигала, меняя красный на ядовито-зеленый, а зеленый на фиолетовый, вывеска: «Гостиница “Спутник”. Добро пожаловать! Welcome!». Окна гостиницы были темны, только на втором этаже, там, где принимали постояльцев — в пространстве гостиничного холла, держался свет.
Носатый таксист неохотно исследовал карманы своей легкой куртки:
– Триста рублей, их еще найти...
– Надо найти, – сказала я.
Он нашел, три аккуратные сотенные бумажки. Заметил:
– Курить в гостинице можно. Вон, над лестницей, на общих балконах. На каждом этаже, для всех. Чтобы на улицу не бегать. В номерах сейчас не курят.
– Спасибо, – поблагодарила я носатого страдальца, заработавшего честным извозом семьсот рублей.
Сказочная в летнем городе ночь: пахнет рекой и розами, они здесь длинные, с неестественно большими шипами и редкими листьями, все ушли в мягкое, подмятое жарой, цветение. Едва уловимый запах, как в детстве, живой.
– Вам спасибо, – сказал вокзальный труженик.
Он не уходил: слова, готовые сказаться, катались между его тонких губ. Невысказанное его явно томило. Я подала нужную реплику:
– Понятно, в номерах сейчас не курят.
Лицо таксиста, вырвавшись из омута озабоченности, оживилось страшной улыбкой самодостаточного и относительно зубастого аборигена:
– Ухают, как и раньше, на двухспалочке, а курить – на балкон.

Сказал, и лицо его снова стало мрачным. Раскачиваясь на крепких еще ногах, с достоинством и не торопясь, он шел к машине. Белая иномарка сдала назад, вырулила на шоссе и была такова. Ухают, значит.
В номере на седьмом этаже – две комнаты: первая – узкая, с холодильником, креслом, очарованная искусственным фикусом. Вторая, широкая, с двуспальной кроватью и прикроватными куцыми тумбочками по бокам. Здесь я буду неделю жить. Я снова возвращаюсь в сон.

Утром, прихватив сигареты, я вышла на общий балкон. Яркие небесные поля обещали день жаркий. Внизу зашумела вода, включили фонтан.
На балконе стояли и курили двое: он, высокий, неподвижный в плечах, с внимательными, мутноватыми глазами, она – сосредоточенная на событиях, скорее всего, недавнего прошлого. Возможно, этой ночи.
«Что-то с ними не так», – подумала я и посмотрела вниз: вода в фонтане подскакивала – все выше. Итого – четыре прыжка вверх. Четыре прыжка, как оказалось, это предел. Потом началось снижение: четыре прыжка вниз, и струи фонтана опали. Фонтан исчез, вместо него журчала, забыв о недавнем возвышении, загустевшая вода. На десятой секунде, или почти на ней, вода, вырастая из узкого отверстия-распределителя, снова пошла вверх.
– Здравствуйте, – сказал мутноглазый.
Его спутница, не глядя на меня, кивнула. Я поздоровалась и решила, что сегодня пойду гулять в городской парк, там два озера и спуск к реке. Зайду в городской музей: посмотрю на картины Виктора Попкова. В музее летнего города есть несколько его картин. Остальное – потом. Тянись и не заканчивайся время надежд, предвкушение встречи…
– Матери позвоню, – потушив сигарету в высокой пепельнице, сказал мутноглазый своей спутнице.
Та снова молча кивнула. Он ушел.

Она достала еще одну сигарету. Стала искать зажигалку в карманах льняных белых брюк. Не нашла. Я предложила свою. Щелкнув зажигалкой, она вернула ее мне, сказав:
– Мы сегодня уезжаем.
– А я приехала.
– Вы одна? – спросила подруга мутноглазого.
– Еще не знаю. Может, одна, – ответила я.
Она посмотрела на меня внимательно. Я тоже ее разглядела. Лицо ее, распухшее от бессонной ночи, казалось маской бесполого существа, потерявшего свое лицо и нашедшего в гостиничном номере на седьмом этаже случайную ему замену. Я пояснила:
– В летнем городе работает мой бывший сослуживец: он в командировке здесь, в местном архиве. Вместе город посмотрим…
– А… – сказала моя собеседница.
Я, переборщив с примирительной тональностью, уточнила:
– Старый мой друг. Два раза меня буквально спас. По-настоящему.
Скорее всего, так во всяком случае мне кажется теперь, мне хотелось ее утешить: напоминанием о возможной дружбе. В ее молчании жил испуг.
– Вы тоже его спасали? – спросила она.
Я не сразу нашлась, но врать не стала:
– То ли было, то ли не было...
– Чепуха, – услышала я в ответ.
– Я вас нечаянно, наверное, обижаю, – сказала я и решила уйти: пора спуститься с седьмого этажа гостиницы «Спутник» – летний город еще не осмотрен, не обжит, а я тут на балконе с чужим неврозом перекликаюсь.
Подруга мутноглазого попросила:
– Не уходите, еще минуту. Вы знаете, что гостиница – почти пустая? На нашем этаже всего два номера заняты, я вчера вечером слышала, сотрудницы гостиничной регистратуры говорили: на седьмом этаже один номер занят, шестьсот четвертый, и один забронирован – это, значит, вы забронировали. В остальных – никто не живет.
Я сказала:
– Ваш спутник…
– Спутал все карты.
– Простите, не понимаю, – сказала я.
Я поняла: незнакомка решилась на рассказ, который она больше никому не расскажет.
И она решилась:
– Думайте обо мне, что хотите. Я не сумасшедшая.
Я подумала: «Сумасшедшая, чего уж, с кем не бывает».
– Он, я его почти не знаю. Нас познакомили, он ухаживал, настойчиво. Все время куда-то приглашал: то в пригород на пикник, то на выставку…
«Не буду завидовать, ни за что не буду», – решила я.
– Но мы никуда не ходили! Все срывалось, он пропадал. Предложил, еще весной, поехать на неделю – подальше из Москвы. В летний город. Я думала, что опять – двадцать пять, никуда не поедем. А поехали.
«Зачем приехали два спутника в “Спутник”? Чего им тут?» – спросил мой циничный внутренний голос. И сам ответил: «Надо ему подальше…»
– Ему все время кто-то звонит. Он выбегает из номера. Говорит, что звонит мать, волнуется она. Но разве матери так пекутся о взрослых сыновьях?
«Разными бывают и матери, и сыновья, и ситуации», – заметил, изнывая от раздражения, мой циничный внутренний голос.
Подруга мутноглазого замолчала. Услышала? Вслух я сказала:
– Интересно.
Мне действительно было интересно. Точнее, любопытно.
Она продолжила:
– Это не мать ему звонит, это кто-то другой. Он убегает, чтобы я не слышала. Вчера пропал на два часа. Вернулся с пакетом: консервы, две бутылки виски, копченое сало и огурцы, водка, сок… как будто к нам гости сейчас придут.
– Пришли? – спросила я.
– Нет. Он пил водку и телефон отключил. Говорил, надо всегда быть готовым к опасности, она может прийти в любую минуту. Пил, потом заснул.
«Ошибка!» – заметил мой внутренний циник. Веселясь все больше, он говорил теперь голосом мутноглазого: «Нечистый забрал старушку в шляпке, но ему мало старушки с ее заботами о гнилых гвоздях. Похитив у зятя-карьериста желтый шелковый галстук, он решил щегольнуть перед новой душой, ух ты… мы вплотную подошли к морали: сей, душа моя, и пожнешь…»
Она спросила:
– Дадите сигарету? Мои кончились.
– Конечно. Берите. Хоть всю пачку. Я запаслась.
Она закурила и сказала:
– Не могу быть в одной комнате с тем, кого я не знаю... с кем-то другим. Невыносимо это...
Я наябедничала – самой себе: «Мутноглазый храпит как древний ящер». Внутренний голос приказал: «Не распаляйся, пощади объектив».
– Вышла из номера, в стакане – виски. Качается занавеска. Коридор слева, справа – коридор, посередине лифт. Никого. На балконе села на пол – хотела напиться. А… слышу… бежит кто-то к балкону. В ботинках. Трезвыми ногами. Значит, не он бежит, а кто-то другой. Добежал, остановился у двери, и всё… никаких шагов: тишина, темнота, жара… Я сигарету не докурила и в номер вернулась. Он спит. Я заснуть не смогла… вы же, вроде, писатель… кто это был?
Подруга мутноглазого, не глядя на меня, ждала ответа.
Что-то надо говорить на прощание, не зря же она рассказала мне то, что никому не расскажет. Писателем меня назвала, догадки проницательных женщин – самые ценные авансы. Что сказать? Все будет хорошо? Не знаю, как будет, в склонении друг к другу разнонаправленных вершин. Не буду ничего говорить. «Бежишь? Человек к тебе, а ты от него? Не увидишь же ее больше. Говори, зараза, что-нибудь», – учил меня мой внутренний голос.
И я сказала:
– Кто это был… что это было… чепуха все это. Не ломайте голову и радуйтесь: кто-то другой, не приближаясь, заботится о вас.

Она, усмехнувшись, кивнула в ответ. И навсегда пропала из моей жизни. Иногда, когда приходят воспоминания о летнем городе, я пытаюсь вспомнить ее лицо, и не могу его найти. Оно затерялось в памяти. Бывает, я думаю, что не надо искать. Куда меня это заведет? Проще отдать ей свое, на время. Когда у меня нет настроения искать лицо подруги мутноглазого, я так и поступаю. И она оживает...

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.