Но пасаран

Но пасаран

Бутылка красного вина называлась «Самарканд». Ярков и Шамочкин купили две бутылки. И чего-то закусить? Закусить необходимо!

Купили четыре киви, две китайские груши и коробку конфет «Следом за тобой», алую с золотом. Ярков нес бутылки, груши и киви – в черном пакете. Шамочкин, неловко скользя между сугробами, нес алую с золотом коробку. Вечер сверкал чистым снегом, впереди у этих двоих – теплая беседа. Оба предчувствовали: всё хорошо устроится… будет задушевный разговор.

Пока шли до дома, в котором жил свою холостяцкую жизнь Ярков, веселились, перебрасываясь фразами короткими, экономя главное, затяжное, для беседы застольной.
– Как люди посидим, – говорил Ярков.
– Несомненно, – соглашался Шамочкин.

Когда пришли, и Ярков, отперев дверь, пропустил Шамочкина с алой коробкой вперед, случилось маленькое событие: в коридоре появилась толстобокая кошка и с нею – запах кошачий, едкий.
– Старушка, привет… – наклонившись к кошке, сказал Ярков:
– Знакомься, это Шамочкин, старый наш приятель.
Кошка легла у зеркала и закрыла старые глаза.
– Как ее зовут? – спросил Шамочкин.
– Фига Раисовна, для своих – Фишка, умная, таких больше нет, – признался Ярков и попросил:
– Ты не стесняйсь, Петр Иванович, снимай с себя лишнее, иди на кухню, там с посудой разберись, в холодильнике – кальмары, позавчера купил. Купил да не съел.
Шамочкин послушался. Ботинки поставил аккуратно, один к одному. Тапочки подыскал среди вороха обувного подходящие. Пошел на кухню, напевая:
– Будьте же довольны жизнью своей, ниже воды, тише травы. О… а… Будем…

Ярков, мельком глянув на кошку, признался своему отражению в зеркале:
– Верной дорогой идете, товарищ.

На кухне, уютно захламленной, с окном на полстены, с фотографиями, привезенными из путешествий, с надписью на обоях – красным фломастером: «Тех, кто наградил нас Соловками, просим, приезжайте сюда сами», обособилось кроткое столкновение несчастий. Бутылку открыли, но не спешили.
После первой, выпитой за встречу, Шамочкин спросил:
– Вася, сколько я тебя не видел? С поза.. позапрошлого не пересекались, так?
Ярков кивнул:
– Так, Петр Иванович. А борода мне идет?
– Нормально. Ты вообще, скажу я тебе, стал какой-то наглый. Как артист заезжий.
Засмеялись. Ярков потер себя рукой по щеке:
– Не, я скрепоносец. Фирменный. Еду в командировку. С докладом. В Финляндию. В марте.
– Выездной ты наш, – обрадовался Шамочкин.

Веселое у Петра Ивановича настроение. Он спросил:
– Стену кто непозволительным стишком изрисовал? Ты ли? Негодую я, на тебя глядя, Василий. Что это ты себе позволяешь?
Ярков, слегка подавившись киви, хохотнул:
– Да это Марик Блохман по пьянке начертал. У него дед в двадцать шестом, при нэпе, на Соловках обживался. Шустрый такой дед, в своей постели охладел. Игривый был… слоеное печенье килограммами употреблял, на танцы в парк ходил, старухи на него сыпались: то с одной амур, то с другой. Марик – мельче получился, высокомерный не по деньгам, не поверишь. История с ним вышла нехорошая. Из мотылька сделалась такая, скажу тебе, бабочка…

Петр Иванович налил Яркову и себе вина:
– За что пьем?
– За Блохмана пьем, – решил Ярков.
Покрутив стакан в руке, он продолжил:
– Бабочка-ответка из этой истории выскочила… крылышками туда-сюда, железными. Случилось, ети его, волшебство.

Шамочкин, глядя в окно, закурил (дымок – торжество отсчета):
– Вась, я с малолетства заинтригованный. Не интригуй. Мне – факты. Что у нас там по Блохману?
– Разрешите доложить? – спросил Ярков.
– Докладывайте, – разрешил Шамочкин.

– Так, значит, было. Марик, сразу скажу, мой протеже. Это я его на свою голову в контору устроил. Нужен был завотделом, специалист по внутренним сетям: ну, чтобы коммуникацию рабочую фиксировать, ну, между отделами: задачи, заявки, прочая хрень. Он, вроде, подходил. Работал до того в министерстве, опыт накопил… кстати, надежный был в семейных делах: юриста мне нашел, когда мы с сестрицей моей очумелой материну квартиру делили. Я ей по-хорошему сначала, Галя, ты посуди…

Шамочкин, разрезая грушу, вспомнил:
– Хороша была квартирка. И Галина – ох, красивая, жгучая такая была. Спортсменка Галя. А че сестре надо? Ты бы ей деньгами. Она же в Краснодаре себе на три жизни деньжат накрутила. Я ее честно замуж звал, не пошла. Помнишь?
Ярков застонал притворно и потянулся к груше.

Шамочкин, двигая тарелку с грушей навстречу Васиной руке, веселился от воспоминаний:
– Нет, Вась, обожди, ты вспомни этот анекдот. Я ей говорю: «Галя, выходи за меня, я веселый». Она смотрит на меня, смирная, как никогда, и говорит: «Ты все разрушишь». Четыре дня я ходил и ждал, что она передумает. На пятый поехал во все тяжкие. Там и забылось. Во всех…
– Радуйся, отче, – сказал Ярков:
– Она трех мужей имела. Всех, горемычных, использовала: что хотела, получила, адьёс. Не может быть, ну да. Четвертого нашла, идиота, они теперь в Швейцарию мотаются… растолстела спортсменка твоя… так что, не грусти, Петр Иванович.
Шамочкин, поднеся ко рту кулак, закашлялся:
– Давай про Блохмана… дальше.

– Нет, я про Галину ничего плохого сказать не могу. Ну, судились с ней, схватились за квартиру, обычные дела. Утряслось, как видишь, всё навеки: мне вот это узкое пространство перепало, ей – однушка на Чистых прудах. Если сверху на всю эту канитель посмотреть, то это мать виновата: ни дня не работала, за генеральским чином всю жизнь. Одна мать на двоих, а мы разные…
Ярков запнулся и замолчал.
– Пьем за вечно живых, – сказал Шамочкин и выпил.

Ярков, глядя в тонкий стакан, заметил:
– Ничего винишко. Не грусти, Петр Иванович, возвращаюсь к нашему подследственному. Любопытству твоему потакаю.
– К Блохману.
– К нему! История не дремлет, нити космические сверкают, ими прошиты изумрудные мужественные конструкции. Итак… я помог Марику устроиться в нашу контору. Работает он месяц, другой надрывается в ответственном кураже. На совещания ходит птицей средневековой: то в сером джемпере, то в синем пиджаке. Не человек – картинка. Бабы наши интересуются: женат или просто может? Как его рассмотреть? В каком освещении представить? Пару раз мы с Мариком, после работы, ко мне заезжали. Знаешь какая Зинаида Александровна у нас? У-у! Природу ублажали до противного состояния, не расходились до самого, до ату…
– Ату его! – поддержал рассказ Петр Иванович.

Ярков смутился, покраснел. Глаза его заблестели победоносным блеском:
– Анкор, еще анкор! Второй раз, правда, хлипче: пили да недопили, зажигание эротическое в спорах проворонили. Бабы заскучали, такое начали творить, что Марика повело, он Зинаиду Александровну, в натуре, я тебе говорю, задушить хотел. Из небаб – только я и Блохман, к стене приникший, забился на кухне в угол, не танцует. Остальные – Зинаида Александровна, уважаю ее за чувство такта, и девки наши из низовых инстанций, двоим я повышение обещал. Смиренные, как надо. Обещал – и выполнил… Катерина, гибкая, сбитая по фигуре крепко, как я люблю, к Ипатову попала. В секретариат!
Он доволен.
– Повышение? – удивился Шамочкин.
– Да, представь… я могу! Я, если меня не арканить запросто, все могу. Без выкрутасов: могу быть не циничным, а очень даже нежным. Расплата взаимоуважением неминуема, как еще?
Ярков самодовольно унижаясь, засмеялся.

Смех его Шамочкин принял за конвульсию одинокого человека. Но и сам засмеялся, чувствуя: уходит, голосуя за иные миры, зимнее веселье. Слипается в чужих голосах. Он поежился мысленно: воруя свет китайской груши, развивается, не стыдясь, ржавая брезгливость. Пустота донимает. Да ладно, все идет так, как идет.
– Что дальше? – спросил, защищенный красным вином, Петр Иванович.
Нацелившись выпить залпом, он сказал:
– Но пасаран… однако.

Ярков будто очнулся, выдохнул:
– Дальше… едем дальше. У нас в конторе работала такая Сомова Таня, ну, с карагандой в башке баба, все привыкли. Работала она хорошо, даже как-то не по-бабски работала, сконцентрировалась на результате. И шпарила. Поддержки ей, сам понимаешь, ни от кого: сплошные вьюги да домыслы. Кто у нее любовник? Что она хочет вообще? В итоге? Говорят, что шахматистка, с холодком тетя, говорят, это уж мне доложили, секс на нее не действует смягчающе. И вот эта Таня однажды приходит к Марику по рабочим делам. Вечером, конторские уже о своем мечтают. А она говорит: «Я пароль от вашей сети внутренней забыла». А Блохман ей в ответ: «Да, память, если ее нет, не купишь, татуировку себе на руке сделайте, если пароль запомнить не можете». Таня Сомова, как с листа, отвечает: «Сделаю, если вы мне специалиста хорошего подскажете. По татуировкам на руке». Изрекла и вышла. Марик Блохман, дурак, думал: если баба не в общей завязи и у начальства не в чести, то с ней так можно. Тык. В струю попал, да в ней же и…

– Что? – спросил Шамочкин.
– У нас – «Самарканд», – подмигнул ему Ярков.
– Это мы осознаем, но где железные крылья?
– А вот они, – раскинув руки, пошутил Вася Ярков.
– Позвольте вам. Ты историю не уродуй, скрепоносец. Фига Раисовна, между прочим, кричит в коридоре, – заметил Шамочкин.
– Это ей свойственно по старости. Болит в существе ином тревога Вселенной… киса старая моя…
– Заплачь еще, – сказал Петр Иванович и, сожалея о незнакомой ему Тане Сомовой, открыл алую с золотом коробку.
– Конфетки, – обрадовался Ярков.

Хмель начал бродить в Яркове и в Шамочкине. По-разному их захватывал.
Шамочкин дичал на глазах, становясь рядом с ангелами света, при которых ложь может светиться как истина. Ярков, напротив, уплывал в домашнем направлении. Глаза его слезились, он искал Таню Сомову в пределах вечной жизни. И не находил:
– Да… вот так она ему сказала. И ничего больше, вроде, не случилось. Марик Блохман – остался как бы при своих. Но с пометой какой-то неправильной. Типа, как обгаженный. Навсегда. Это же не один на один было, при свидетелях. Печаль воззрений. Ответка-бабочка, железными крыльями оснастясь, летела на огонек: Таня Сомова… одним словом, выжили наши бабы ее, как-то. Ушла решительная тетя в свободные законторские пределы. Марик остался, но имеет то, что имеет, это вам не Соловки, это такая дрянь, что нам не понять. Зинаида Александровна, я ее снова звал: приходи, мамаша Кураж, с девочками побудем… и с Мариком Блохманом: посидим, как уже сложилось, Ингу Викторовну возьмем, у нее любимый писатель – Эрих Фромм, так и говорит: «Он меня сделал». Зову Зинаиду, а она смотрит на меня глазами вечной надзирательницы, тьфу, синоптики, на ваши изумрудные затеи, и режет – по стеклу железом, крыльями по самому сокровенному задевает, как по детству бьет: «Марик твой – отработанный. Не дружи больше с ним, куся, не дружи». Ну, не дружи, что тут скажешь. Зинаида Александровна – мощная тетка...

Шамочкин, одной рукой пряча сигареты в карман, а другой – допивая, спросил:
– Но пасаран?
Ярков почти отсутствовал. Переместившись в солнечный город Самарканд, он дал о себе знать. Оттуда – телеграммой:
– Разрешите доложить. Я был последним.

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.