Лишний мальчик

Лишний мальчик

Феде Крапивину не спалось. Ворочаясь с боку на бок, он видел позавчерашний день: себя на узкой железнодорожной платформе и рядом с собой – желтый рюкзак, клетчатую дорожную сумку и свою спутницу, Люду Ладыгину.
Люда поехала с ним, потому что он позвал:
– На неделю, да?
– Да.

Захотелось Крапивину провести неделю не в Болгарии, а в нашенской глухомани, он и позвал.

Сначала он думал позвать Затупцева Виктора Викторовича. Тот имел закоренелую привычку: пил, обычно, что подешевле, смешивая с тем, что покрепче. Напившись, буйствовал, распаляясь чужими рифмами, у прилавков и ларьков. Да это как бы, это еще куда ни шло. Кто, смешав, не буйствует? Дело не в этом. Есть у нас еще дела. Затупцев – ухарь, но скучный. Весь уже вывернут наизнанку, всеми потрохами знакомый… во всех повадках узнаваемый. Опасный, получается, для прогулки.

Виктор Викторович много лет – притягательно для других и несчастливо себя – женат на нервной Ольге, бывшей сокурснице Крапивина, и не богат деньгами. За бабами, меж тем, Затупцев охотится: стихами их подсекает… шутками про немых проституток… Упорная эта охота – для ВэВэ, так звал Затупцева Крапивин, – с годами стала похожа на бои без правил.

Охотник, видите ли, хиреет, приемы его устаревают. И баба нынче крепкая пошла: водку глушит, но в сеть не идет… Иной раз ВэВэ выпьет и пустится, не задумываясь, в рукопашную. Начнет, как водится, с лекции:
– Полезно, матушка, для организма. Украдкой, но давай. Тебе ж, надо думать, под шестьдесят натикало? Всё лучше, чем ничего.
Сказал так одной, на складе в Люберцах выпивали, та ему чуть полщеки не оторвала. Вцепилась и нудит:
– На колбасу берешь, Бескозыркин? У меня для посмеяться два сержанта и один майор. Повтори: два сержанта…

Виктор Викторович любил эту встречу вспоминать. Вспоминает и улыбается:
– Списки литературы тридцать лет сдаю на латинице… котировка по нулям.

Нехитрое размышление: денег нет, а выпить хоц-ца… В глухомани нашенской с такими, определяющими сюжет, наработками мухой не промелькнешь: вырвут из природы где-то на втором, положим, дне пути. Вырвут и опрокинут на самое дно. Больно и тихо. Птички недосягаемые свистят о своем: фьють…

С Ладыгиной как-то безопасней. Тут без охоты сюжетец: со своей женщиной человек, ростом чуть выше среднего, приехал в чужие места. Безопасный, выходит, колобродник. По мордасам такой аккуратный путник получить не нарывается. С умом путешествует. Ему, так и быть, чужого не надо.

Люда спит рядом с Крапивиным, длинная женщина. Нескончаемая какая-то. Устала.

От железной дороги они ехали на попутке: доехали до деревни Жуткая. В Жуткой зашли на рынок.
Солнце июльское опекает так, что ноги не идут. Длинный стол железный, рядом широкий остволок, разделывают на нем, а потом – шмяк на стол. Кому продают?

Пахнет гнилым мясом. Не торговый сегодня день. А завтра? Сразу за рынком, в тесноте да не в обиде, начинается, возвышаясь, приют последний – кладбище на холме: голубые, зеленые, черные кресты. И еще забытые, почти невидимые, размытые дождями. Угадываются и мельтешат.

Зашли в местный магазин. Лимонад, пирожки, ватрушки с творогом. Люда сказала Крапивину:
– Товарищ Федя, я хочу есть…
Продавщица, спокойная, как барыня-матушка, поведала:
– Ватрушки — свежие. Двадцать пять рублей.
– Ватрушку? – спросил Люду Крапивин.
– Две, – ответила Люда и виновато улыбнулась.
Продавщица, не дожидаясь Фединого запроса, ткнула вилкой в крайнюю ватрушку, переместила ее в пакет. Затем аккуратно подцепила вторую. Остальным ватрушкам – черстветь на подносе: золотые вы мои, пышные ямки.
Крапивин положил на прилавок деньги. Сказал:
– И еще воды.
Продавщица, глядя на Крапивина утешительно, заметила:
– Женщине надо есть. Худая она у вас.
Он смутился. Знал – почему.

Мгновенно все для него сказалось: в секундном сгустке, разлагаемом при желании на слова пошловатые. Примерно так: чистовой жизни когда-то хотелось, завоевательной по возрастающей – от победы к победе. Красоты ума – для себя самого, покорности остроумной – от веселых женщин. Старался, крутился, разнообразно выкраивал. Казалось, всё – по выкройке, по знанию и от инстинкта. Вышло же – одни черновики: был, был, был… везде был, граница и заграница, все понял: как надо, чтобы внутри ничего не грызло. Но грызло все равно, и все чаще. В последнее время бывало Крапивину до того нехорошо, что сам себя он называл разрушителем и палачом.

Никак разрозненные фрагменты в гармонию окончательную складываться не хотят: глухие отголоски, это пожалуйста.

Повторы мучают. В прошлом году с Идой Яковлевой, гимнасткой, в Италии был. В этом с Ладыгиной на неделю в захолустье вырвался. Казалось бы, да? Так нате же вам, Федор Крапивин: те же у цветочков лепесточки. Он чуть не крикнул продавщице, барыне этой:
– Она – у вас худая, не у меня.
Сдержался. Смутился.

Вышли из магазина, настроение у Крапивина испортилось. Ехать надо дальше. Жара на загривок давит. Ладыгина ватрушку ест. Погрузилась вся в еду. Посмотрел на нее и подумал: «Бестолковая».

От Жуткой до захолустной деревеньки Коньково Крапивина и Ладыгину вез на разбитой иномарке безмятежный старик, бывший рецидивист, купивший в Жуткой дом: для себя и для внуков. Ему, говорливому, в город надо было: у него там дочка постельным бельем торгует. Муж дочкин, лихой дядя, навострился из семьи драпануть. Дочка, что же, сама виновата – запилила: муж домой ползет, а она, стерва, куртку его нюхает, дать бы ей пару раз по тому и по этому месту, чтобы не нюхала, а только принюхивалась. Когда скажут. Да некому с ней за жизнь поговорить: мать дочкина врачами криволапыми загублена – умерла от перитонита, у мужа дочкиного – мотоцикл один в голове, детей собственных не может на море свозить, на мотоцикл, значит, пятый год копит. А фамилия зятя – Великанов. Посмейся, как говорится, с этого места.

Пока ехали, Люда держала Крапивина за руку. Неровная дорога, леса и поля. Пахнет травой дикой… разжилась марь душистая в русле пересохшей реки. Незаметно.
Крапивин спросил старика:
– Лоси здесь есть?
Старик кивнул:
– Зайцы. Волки. Лоси – тоже. И кабаны.
До деревни Коньково, прижатой лесами к реке, шли пешком, дорога кончилась. Шли, изумленные напутствием: старик, получив две тысячи за доставку путников до привала, изрек, почти торжественно:
– Служу Советскому Союзу.

Ключи от большого деревянного дома, выстроенного у самой реки, Крапивину дала мать. А матери – родственница ее, тетка по отцу. Сказала тетка: дом крепкий, приезжайте отдыхать, если будет желание. Природа, рыбалка, то да се:
– Федя, поезжай хоть ты. Ты – молодой.
Разговоры о родине малой. Когда это было.

Теперешний Федя удивился: дом стоит много лет пустой, а не тронул никто, на двери кто-то написал шариковой ручкой три вечных кокетливых буквы, но это так, не считается. Окна целы и замок не сломан.
Вошли в дом. Прохладой, как в кино, начинался вечер. Ладыгина села на диван и спросила:
– Раскладывается?
Крапивин, доставая из сумки пакет с остатками вагонной еды и бутылку водки, ответил:
– Сейчас посмотрим.

Рано утром они пошли, обжигаясь о крапиву, купаться. Крапивин шел впереди, повторяя:
– Крапива у нас злая… злая у нас крапива… Крапивина жалит… своих не любит… злая у нас крапива.
Люда шла за ним. Женщина в белой длинной футболке, в сандалиях дурацких, темно-синих. Вокруг, в тишине абсолютной, шуршала и стрекотала мелкая жизнь. Крапивин почувствовал, что надо бы ему обернуться и обнять Ладыгину, а вместе с ней – всю эту мелкую жизнь. По-настоящему внезапно к ней притулиться. Не обернулся. Снова этот сгусток бессловесного, пошлого горя… никогда не будет больше легко, как раньше. И незачем волноваться.

У воды он снял шорты, положил сверху ключи от дома и медленно пошел, чувствуя ускользающее дно реки. Поплыл, нырнул и вынырнул.
– Давай, – сказал он Люде, – вода теплая.
Она не двинулась с места.
– Что, Люд? Иди сюда, – снова позвал он.
Длинная женщина сняла футболку, сандалии сняла. Так лучше ей. Без всего.
Хриплым, каким-то чужим голосом, Ладыгина призналась:
– Федя, я плавать не умею.
– Ничего, научишься, – пообещал Крапивин и нырнул.
Вынырнул и поплыл. Ладыгина, счастливая, барахталась у берега. Он слышал, как она говорила – не ему, а сама себе, тихо:
– А ты меня научишь…

Над кем смеетесь... Крапивин был уже на другом берегу реки. Сидел, вытянув мокрые ноги, смотрел на старый дом и думал: «Осталось пять дней».

К обеду пожаловал дурной мальчик-подросток: пришел, видимо, на запах тушенки.
Ничего не просил, стоял и смотрел на Крапивина внимательно и бессмысленно.

Бессмысленный мальчик в клетчатой голубой рубашке. Еще прутик в руку ему, тонкий такой прутик, и заворкует народная голубица. Птица-девица. Ца. Оп. Хо-ца…
Ладыгина сказала:
– Видимо, он местный. Где-то здесь живет.
– А ты думала – инопланетянин? – спросил Крапивин.
– Может, это ты – инопланетянин? Не надо было нам сюда ехать. Или мне…
Крапивин пожал плечами:
– Он лишний здесь. Мы отдыхаем, а он – лишний. И не надо ему ничего давать.
– Федя, тушенки жалко? Он же не водки просит.
– Он вообще ничего не просит. Стоит и смотрит.
Крапивин бросил есть, оставил недоеденную тушенку на крыльце. Скрывшись, уже из дома, он спросил Ладыгину:
– Ты зачем сюда приехала?

Люда спросила мальчика:
– А ты умеешь говорить?
Тот кивнул.
– Хорошо, что умеешь. У Феди – проблемы: он ни с кем не хочет разговаривать. Почему? Устал, наверное. Наговорился за всю жизнь вот так.
Люда показала, ладонью по шее, как Крапивин наговорился.
– Как тебя зовут? – спросил Люду мальчик. И, не дожидаясь ответа, схватился, будто ему на самом деле смешно, за живот:
– Жаба, надулась и лопнулась, надулась и лопнулась…
– Значит, ты все-таки лишний? – удивилась Ладыгина.
Мальчик замотал головой:
– У меня конюшня, на ней – немецкая куколка… невеста… куколка…

– Что же ты с ней делаешь, с невестой-куколкой? – поинтересовался появившийся на крыльце Крапивин.
– Учу… чтобы сидела…
– А она что?
Мальчик закрыл лицо руками и завыл:
– Ы-ы-ы…
– Она плачет, – пояснила Люда.
Мальчик, рассердившись, сильно ткнул себя пальцем в переносицу:
– У нее здесь нет…
Крапивин спросил:
– Как же она плачет, если у нее глаз нет?
Подросток, решая загадку, думал с удовольствием. Найдя решение, выпалил радостно:
– Есть у нее, они у меня, я их сам открываю… у нее есть...
Крапивин, заметив про себя, что почему-то ревнует Люду к юному дурачку, улыбнулся:
– Ну что, конюх, с тушенкой уйдешь? Или без?

– С тушенкой, конечно, – сказала Люда.
– Бери, – она протянула мальчику две банки, – вот, это тушенка, это – ветчина, неси своей немецкой куколке.
Лишний мальчик взял банки. Прижал их к животу, заклокотал:
– Кыр-кыр-кыр…
Так, клокоча, он исчез в зарослях крапивы.
Крапивин смотрел на Люду, но видел себя — смешным и даже глупым:
– Ловкий какой дурачок. Будто всю жизнь в крапиве жил.
Ладыгина сказала:
– Пойдем, Федя, в дом.

Крапивин не пошел. Люда легла на диван, свернулась под одеялом, как больная собака, закрыла глаза.

Федя выпил еще водки, доел недоеденную тушенку, сложил пустые банки в пакет, определенный для мусора. Занес пакет в дом, постоял у печки, молча разглядывая то, что лежало сверху – у печной трубы: мятую корзину, два детских кубика, обрывок старой газеты, ветхие рейтузы и прилипшую к ним высохшую морковную ботву.
– Спишь? – спросил он Ладыгину.
– Нет, – ответила та и отвернулась к стене.
– Я тоже, вроде, не сплю, – сказал, раздеваясь, Крапивин.

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.