Люди больше не плачут

Люди больше не плачут
Ю. Ц., на память о летнем вечере

В темном коридоре кто-то зажег гранатовый свет. Настольная лампа с квадратным, цвета вишневого варенья, абажуром жила своим уютом. От световых намеков в темном коридоре появилось ощущение тайны: будто кто-то, дорогой и нужный, воспользовался твоим холодом ночи: пока тебя не было он нарочно включил этот добрый для всех светильник.
Пришел в Москву неуютный месяц октябрь…

Варенцов положил ключ от гостиничного номера на столик, рядом с вишнево-гранатовым обещанием таинственного светильника: дальше, может быть, все наладится.

Сняв ботинки и не глядя на свое отражение в квадратном зеркале, он вошел в комнату – квадратную и тихую, как последняя, чужая тебе, заводь.

Не слишком темную, чтобы ничего не видеть. Вот белый холодильник в углу, кресло напротив холодильника, круглая поверхность низкого стола с двумя стаканами на белой бумажной салфетке. Свет из окна, серый, с холодком, высветляет квадратное пространство. Все чисто, господа-пришельцы. Рады, как всегда, видеть вас у нас.

На кровати кто-то сидел, столбиком, неподвижно.
– Э-ге-ге, – сказал этот кто-то и включил гранатовый свет.
Торшер у кровати – квадратный, как и лампа, как почти все в этом номере, – тоже умел отдавать пространству сверхуютное тепло.

– Женя, это ты? – спросил Варенцов.
Столбик, не поворачиваясь к Варенцову, развел руками:
– Ну я.

– Раньше меня, значит, приехал, – сказал Варенцов, снимая куртку: – Думал, что ты не приедешь, что это у нас с тобой так, шутка… эмоции…
– Раньше тебя явился – на десять минут. Вот сижу, жду. Мы хотели поговорить, обсудить, чтобы ты мне, а я тебе – без свидетелей, чтобы между нами, как раньше, помнишь… – сказал столбик и предупредил:
– Не надо недосказанное уводить в иронию. Мне тоже не слишком приятно тебя видеть, но я пришел. Не хотел идти: это ты верно рассчитал, почти передумал уже приходить, но заставил себя. Фамилию мою, прошу, не надо трогать. Не надо вот этого: Рукавчик почему ты не гульфик? Обойдемся без детских замашек.

– Не надо – не будем, – пообещал Варенцов и почувствовал, что ему жарко. Он бросил куртку на пол, рядом с кроватью.
– Я принес коньяк, оливок купил… хлеба и жареную корюшку, рыбу – в кулинарии продается хорошая рыба, не сидеть же так, у пустого стола, – говорил Варенцов, доставая из распертой нечаянным содержимым сумки коньяк, оливки, рыбу и хлеб.

Женя Рукавчик сидел, неловко поджав худые ноги, как замороженный: бывший друг Варенцова – серьезный, постаревший и бледный. Измученный человек. О чем же с ним говорить…

Не глядя на Варенцова, он упорно смотрел в окно – на городской пейзаж, смазанный дождем.
Женя (скрипнули, споря в одной октаве, звуки) тихо сказал:
– В холодильнике – водка, два мандарина и шоколадка, рыбу я видел, но не купил, не купил… и пива не выпил, а хотелось… вижу, в кулинарии у столиков работяги жмутся, никакой загадки в сюжете… вялость какая-то в башке… без пива, решил, обойдусь.
– Надо закусить, а то выпьем… ты мне морду захочешь набить, я не смогу соответствовать, упаду лицом вниз. Утром – голова, опять же, начнет болеть, пропадет день… тяжелый месяц октябрь, сплошные неудобства: сердце прихватывает, почки и прочие… внутренности сигналят вовсю, — говорил Варенцов, открывая бутылку с коньяком.

Женя Рукавчик моргнул испуганно:
– Не буду я, Варенцов, с тобой драться.

Варенцов открыл бутылку, налил коньяк в стаканы, воткнул в жареную корюшку две белые вилки. Достал из сумки салфетки, по две на каждого – расположил рядом со стаканами, и еще отдельно – стопкой. Улыбаясь корюшке, он, на отдельные салфетки глядя, притулил аккуратно, на каждого, квадратный хлеб.
– Оливки будем так, из банки, одной ложкой будем их доставать, – решил, соединив белую ложку с оливками, Варенцов.
– А мандарины? – спросил Женя.
– Всему свое время, – ответил Варенцов и удивился:
– А сок? Сока нет…
– Вода есть минеральная. Одна бутылка.
– Бог с ней. Евгений Осипович, выпьем за встречу, – предложил Варенцов.

Они выпили. Варенцов подцепил вилкой рыбу, положил ее на хлеб и замер:
– Аппетит пропал. У нас на работе женщина умерла, тридцать пять лет, замуж собиралась за какого-то грека… платье купила, меня и еще шестерых избранных пригласила на свадьбу, да! Вчера шла на работу и умерла… три шага до проходной, а ее уже нет… в природе, ха, прореха. Все мы умрем, а жрем зачем-то, набиваем животы… легко, извини, бздим, а дышим через силу, как водолазы, твою мать, которым задание дали… лжепророки кругом, эти, как их, либералы и почвенники… тошнота…

– Ты налей нам еще, – попросил Женя: – А то мы так и будем с тобой говорить ни о чем.
Варенцов, наливая коньяк, строго уперся в гранатовое тепло указательным пальцем:
– У этой женщины, которая умерла, были планы на жизнь. И у грека – тоже были планы. Представь, ты выбрал женщину, познакомил с родителями: тик-тик-тики-тикитак... она тебя утешает своим остроумием и щедростью возможных наказаний, без них – от других баб тебе крышка будет, ты ее – одну – на пьедестал: разделяй, дорогая, и властвуй. И что в ответ? Она, шмыг от тебя, и умирает: здрасьте вам, и никакого, увы, досвидания. Привет – пока…

Женя улыбнулся, слабой улыбкой бывшего друга – друга молодости, их молодости, давно прошедшей.

Молодость, исчезнув, никогда не врет.
Рукавчик предложил:
– Выпьем за упокой ее души. Аминь.
Выпили залпом.

Варенцов молча и без охоты ел рыбу. Казалось, еще немного и он заплачет:
– Рукавчик, что же ты так опоздал с разговорами о прошлом? Я ведь, честно тебе скажу, ничего не помню. Ну почти…
– Перестань паясничать, опять убегаешь, сжимаешься весь, как… трусливая баба, – говорил в ответ Женя.
Варенцов засмеялся:
– Тогда начинай, ты – начинай. Не я, а ты хотел этой встречи. Вот мы здесь. Спрашивай, друг бывший, что тебя интересует? Чужой секс тебя интересует, да? Что ноздрями прядаешь, как старый мерин? А говорил, что драться не будешь… Не будешь? Так будешь… еще по одной…

Женя Рукавчик, чувствуя себя в своей роли – пошлого и пустого благодетеля небес, взял стакан. Обнимая пятерней коньячную четвертинку, он подошел к окну:
– У меня всего один вопрос к тебе, один. Зачем ты ее в свою жизнь втравил? Ради чего? Ты же не дурак, не Ноздрев и не Манилов. Не Гоголь, слава Богу, зачем? Чего тебе не хватало? У тебя все было: всё, что ты хотел, всё в твоем мире складывалось так, как надо. Она не была к твоему миру причастна, она могла прожить без тебя… а ты ее, свободную и настоящую, в эту камеру душную втолкнул: где бабы твои оголтелые, глупые – за хрен на грядке… на все готовы, она же не такая была. И осталась не такой… Никому не досталась: взять хотел – не взял, кто же ты? О себе мечтаешь, а сам – без лица… вместо лица дырка. К зеркалу подойди, и посмотри, что, не прав я?
Варенцов сказал:
– Сейчас подойду.

Не дойдя до зеркала, он встряхнул свою куртку. Сунул руку в один карман, потом в другой – достал сигареты. Закурил. Вернулся, пошатываясь, к столу. Налил себе еще конька, спросил Женю:
– Тебе добавить?
Тот промолчал.

Варенцов курил, сидя на кровати. В голове его скакали варианты красивых ответов. Он выбрал один:
– Она меня любила… вот все, что я могу сказать.
Рукавчик молчал.

– Жень, пять лет прошло, да? Это много в нашем возрасте. Прости, я тебе сейчас не вру: я почти ничего не помню. Между прочим, я тоже много хорошего сделал для нее, если посмотреть на ситуацию не однобоко, как ты, а объективно. Я дал ей жизнь среди людей, я укрепил ее в этой жизни… и она пошла… мама у нее того, как ты знаешь, генетика, в цирке нервным не место. Женя, это там, в кодах наших родовых, все проблемы коренятся, а не во мне. Я – что? Я мужик, она меня любила, красивая баба, добрая, умная, не спорю, даже слишком…
– А ты?
– Что? Я никогда не лгал. Мне надо было распределяться, здоровье уходило, кровь пили на работе, ты знаешь… я так устроен, нет во мне смысла… ничего нет, веры вашей – нет, любви – нет, композиции, это ее слово, нет. Отвалите от меня…
– Ты ее любил?

Варенцов исчез в ванной комнате: включил воду – потушил сигарету в живой воде, бросил ее, как послание, в унитаз. Прикрыл сортир крышкой. И сел на удобный сортир, и закрыл лицо руками. Вода из крана лилась холодная.
Женя Рукавчик возник в дверном проеме: за ним маячили гранатовая тайна коридора и теплый холод туалетных вершин.

Женя Рукавчик – бледный бывший друг, жалеющий троих, себя, ее и Варенцова, – молчал.
Молчал, скотина, по-хозяйски. Будто гранатовое тепло – ему принадлежало.

– Скажи, Рукавчик, ты чего скитаешься там, где уже все до тебя вскопали. Совестью моей, дурак, быть хочешь? Да? – спросил Варенцов.
– Пойдем, еще выпьем, я понял, пойдем, – сказал Женя и протянул Варенцову руку.
– Смотрите, он понял… Что? Что ты понял?
– Коньяк не допит. В холодильнике есть… мандарины, ты забыл? – уговаривал друг.

– Не куришь? Ты же курил? – спросил, покорно идя за Женей, Варенцов.
– Покурим… сейчас, выпьем. И давай так: у меня вопросов больше нет. Ты меня, Варенцов, прости, я куда-то не туда зашел, шел по снегам – увидел, вроде, люди, и ну кричать: люди, я здесь… ты забудь. Давай выпьем. Всё забудь, и ее забудь…

Варенцов снова наливает. Ему легко, он будто родился заново. Алкоголь в украденной обстановке: тепло гранатового пространства. Друг молодости вдруг обозначился: ну не дома же его принимать? Что скажет мама? Обязательно этого в дом приводить? Мама скажет… и генетическое начнет нам всем объяснять: кто пан, а кто сотый в очереди. Генетические мамы. Варенцов верил в них. И будто не знал, что, замышлявший о первенстве, окажется последним.

Женя тянет стакан к пустому стакану Варенцова. Хрупкий гостиничный стакан исчез. Где же он?

Женя Рукавчик – больной идиот.

Рукавчик снова возвращается к точке, обозначившей потерю не женщины, а дара.
Для всех:
– Был бы друг, а случай будет.
Варенцов оставляет свою жизнь в прошлом. Стакан идет вверх, взмывает:
– За тебя, безумный Рукавчик.
Выпили.

Варенцов приглядывает за собой упрямо:
– Ты не жди. Я ее никогда не забуду. Понял?
– Ты же говорил, что ничего не помнишь? – откликается Женя и сам наливает себе коньяку.
– Я? Я все, все помню. Не твое это дело. Зачем ты нас теребишь? Может, ты мстишь для себя, а меня подставляешь, чтобы я виноватым вышел? – интересуется, опадая на кровать, Варенцов.
– Спи, спи, дурак, – заклинает тихо Женя.

Варенцов заснул, робко и поверхностно. Захрапел, повернувшись на бок.

Спит Варенцов. Гранатовое тепло баюкает его в любви и дружбе, где нет никаких предательств, есть жизнь – элементарная, как октава. Струны любви. Люди больше не плачут. На кровати, столбиком образуясь, молчит, никому не мешая, смелый больной человек.

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.