Найти и обезвредить

Найти и обезвредить

Тут такое дело. Стукнуло мне сорок восемь. И я подумал: «Засиделся я в родном городе. Идешь по скучной улице утром, а навстречу тянется фигура какого-нибудь знакомого. Смотришь туда, где у него сердце, в упор, как бы примериваешься к вечной дружбе на расстоянии. Знакомый, приближаясь, улыбается тебе диковато – глаза слезятся от осеннего страха: мол, не смотри на меня, друг, сделай одолжение».

Трудно дается ежедневный сценарий. Осень, дряблая старуха, снова выпустила своих разноцветных котов – ходят они по переулкам, по подъездам, в которых пахнет картошкой, воском добрых мошенников и жареным чесноком.
Котам не стыдно, а мне – даже очень. Я стыжусь своей бесцветной кварцевой жизни, холодных ее бусин, обрамляющих чью-то нежную шейку. Это издалека – нежность мерещится, а ближе – привет от Эдгара По: приходите ко мне, мой добрый друг, мумия уже у меня дома, и мы начнем разматывать ее сегодня в одиннадцать. И подпись – всегда ваш Йейбогус.

Уважаемый Йейбогус, я возвращаю вам ваши письма. Наука – однозначно – за потрошение мумий. Инструменты готовьте, братцы, чтобы не дрожать от холода. Чтобы взять в руки скальпель и увлечься церемонией.

В этом сентябре я – заклинатель. Вымаливаю для себя иной дороги, моя вся пройдена. Мне не смешно.

Ничего не происходит – совсем ничего: пусть ворвется в мою жизнь беда. Пусть, потрясение необходимо. Вместе с ним, посвистывая в ожидании эффектного выхода, прояснится метафизический сюжет.
Ты ему:
– Привет.
Он тебе:
– Привет.
Содрав папирус, мы обнажили тело…

Почему я пропал? Набежали туманы любовных очертаний, я запутался в смерти господина из Сан-Франциско.

Надо решиться. Или тут, в этом городе, не тешиться, или потрясение, зацепившись за полнокровное предательство, войдет в мою жизнь. Верю: станет она иной. Пусть сильнее грянет буря. Или я сгину в этом кошачьем пластилиновом пространстве, или потрясение сделает свое дело. Обещаю, я буду другим.

В коробке с пластилином – двенадцать цветов, и все двенадцать не привыкли жить. Помню из детства: как-то раз я, измученный ангиной пятилетний мальчик, вылепил из пластилина галчонка. Пока я над ним трудился, обнимая восторженно все миры, мать оставила меня в покое, не повторяла на все лады: «Носочки с горчицей лечат, будет жарко, но ты потерпи». Спасибо ей за это, за мой уникальный детский покой.

Мне было пять лет от роду, но я понял, схлестнувшись с неправдой, которую вылепил своими руками: всё в пластилиновом галчонке – перышки, клюв кривоватый, странное явление гладкого хвоста, формой напоминавшего бабушкину серебряную ложку, – результат дрожания рук неумелых. Несчастное произведение. Обман. Плача, я раздавил пластилинового галчонка, скатал из его останков красивый шарик – черный, с желтыми прожилками.

Вечером, засыпая, я смотрел на шарик и радовался, что моего галчонка больше нет. Никто его не увидит. Шарик этот долго пылился на моей полке, пока однажды мать не выбросила его… долго не могла решиться, но однажды все же выбросила… спасибо ей и за это…

Потрясение необходимо. Мечтая о нем, я решил, что поеду к дальним родственникам – к Дербеневым. У них ферма, типличное хозяйство. Наймусь, предположим, сторожем на ферму. Дербеневы мне жилье и деньги, я им – разговоры по вечерам. После работы: трень-трень ложечка о фарфоровую чашечку.

Дербеневы живут в Ленинградской области, в деревне Ушки (с ударением на последнюю букву). Две бани, гостевой дом, коттедж для самих Дербеневых, трехэтажный. На окнах – витиеватая ковка: плющ, райские голуби, нелепые египетские жуки. Скарабеи в Ленинградской области бронзовеют на фоне нежных оттенков всегдашнего ненастья. Небо – жемчуг в тумане. Под ногами охают, памятью обзаведясь, невидимые навозные топи. Не договаривайте недоговоренного, а я всё говорю…

Что там, у Дербеневых? Как они там? И надо ли мне туда ехать? Дом у них просторный. Камин… во дворе – две собаки, гладкие и самодостаточные в пределах пейзажа, созданного человеком-хозяином в деревне Ушки. Дербеневы всегда богатели и никогда не нищали. Как-то у них всё органично выходило. Деньги к деньгам, разумение к делопроизводству…

Сестры мои троюродные, Симка и Петра, из-за этой разумности твердой, никем не оспариваемой, все время мужей от себя прогоняли: никто, никакой студент-программист или маменькин красавец-сынок, через них, через Симку и Петру, не мог войти в семью моего двоюродного дяди – Сан Саныча Дербенева. Их черноокого отца.

Дисциплина в доме Сан Саныча – военная. Чистота, это заслуга жены, как в реанимации. Всегда так было. Дочку младшую назвал Петрой, в честь Петра Первого. Жена хотела дочку Августой назвать, но у мужа – все четко: будет так, как я сказал.

Сан Саныч, бывший военный, с женой почти не разговаривал. Она и без разговоров знала: что, когда и как. А сына у него не было – жена Сан Саныча, мать мне рассказывала, третьего ребенка не выносила. Увидела во сне мертвого кабана, и всё… потеряли они мальчика. Мать моя, вздыхая, говорила про своего двоюродного брата: «В детстве был такой веселый, книжки читал…»

Сан Саныча я помню таким: крепкий джентльмен, если чего не так, сразу пририсует к твоей биографии печальный сюжет, не отмоешься. Я же к Петре, дочке его, отчаявшись найти в женщинах нужное мне сочетание ума с наивностью, когда-то сватался…
Она повторяла:
– Не надо, не надо…
Я в ответ ухарствовал:
– Обещаю всякие острова.

Она верила. Смотрела, глаз не отводя, молчала. Что бы я не говорил. Перед носом ее крутил и вертел с другими. Я, вернувшись из армии, побыл контрактником и хватит, жену себе тогда выбирал. Наглядно и без притворства. Чтобы какая-то из них нашлась для меня, смогла бы всяким принять одинокого человека. Ничего, что у Петры сын, худой и большеголовый. Черноглазый – в деда.

Я и на такое сочетание, женщина с потерянной верой в замужество, был согласен. Я не мечтал о ней, но любил. Надо же любить недостижимую, вот я и устроился. Жил по любви. Симку, сестру ее, тем не менее, не пропустил: никто нас в этом мимолетном счастье, так, чтобы явно, не приметил. Красавица она, ей чего, всегда мужа найдет. Смеялась она много, я ей всё байки из армейской жизни рассказывал:
– Привет, девчонки… они говорят: а если Манька твоя проснется? Проснется, а я скажу: если что на простынях, так это у меня язва…

Петра Александровна – дурная слегка, отмороженная. Притяжения у меня к ней не было. Как жена она мне виделась: колени вместе, дрожит. Сберегающая отрада невинности. Наивная. Честная не абы как: открытая женщина, по существу. Редкая отрада: ты хоть чего с другими делай, она не заметит. Любит!
Одним словом, не так у нас c Петрой завязалось, чтобы погулять, а так, чтобы органы гражданского состояния закрепили нас всемогуще. Чтобы, держась за чистоту воспоминаний, пели над нами торжествующие голоса.

Я мечтал, чтобы на фоне мерцания хрусталя дебильного, на фоне камина и гладких собак, сломалось наивное изумление жены моей Петры. Ранило оно меня, если честно.

Я почти приблизился к своей цели. Сыну ее три настольных игры подарил. Развивающих. Ей золотое кольцо купил, с фианитом. Матери ее привез лечебной настойки, Сан Санычу присмотрел в магазине фляжку походную. Думал, вот еще неделя, а там – прошу руки. Родственника, небось, не отошьет черноокий фермер.

Но Сан Саныч, остановив венчальных наших плакальщиц, меня опередил. Вечером играем мы с ним в бильярд, молчим. Я по шарику – бац. Сан Саныч, кивнув одобрительно, говорит:
– Благородие твое сортирное. Я тебя по-настоящему, офицер, еще не приподнял – над шерстью твоей приморской шлюхи. Зафиксировали вас, как вы там сочиняли свои романы. Ты, значит, ее и туда, и сюда, как следует обыграл?

Не приподнял меня Сан Саныч, слава богу, по-настоящему. Но мог. Уехал я тогда, не попрощавшись ни с Симкой, ни с Петрой, ни с матерью их, которая зачем-то положила в карман моей куртки золотое кольцо с фианитом. Мой Петре подарок.

Кольцо я Соне подарил, она мне показала шрам свой детский, от аппендицита остался. Мы с ней по Питеру ночью гуляли… она студентка была, переводила Эдгара По. От нее я узнал, что жил, оказывается, в Америке новый для меня чудак-писатель.

Кольцо с фианитом я под подушкой оставил, а сам ушел, чтобы не давать никому лишней надежды. Пока ехал на вокзал, представлял себе такую картину: Соня подходит к окну, открывает форточку пропащую и выбрасывает от себя подальше мой золотой презент.

Кольцо падает и блестит. Ранним утром его находит небритый прохожий и несет в комиссионный магазин. Там его покупает очередной Симкин ухажер. Покупает, едет в Ушки и дарит кольцо Симке. И оно навсегда остается с ней. Навсегда.

Я передумал ехать в Ушки за потрясением. Все, что сбылось когда-то, это всего лишь блажь хитроумная, затеи молодости. Уроки первых полетов.

Ехать к Дербеневым я передумал, но письмо я им написал. Не им всем, а конкретно Симке, Серафиме Александровне Дербеневой. По старинке действовал: вырвал из блокнота пару листов, взял шариковую ручку.

С этой красивой женщиной я связан общим для двоих мимолетным счастьем, так я думал. Написал я такое письмо: про мать свою, сестру двоюродную Дербенева Сан Саныча, что она умерла в прошлом году, а хоронить было не на что, влез в долги, потом отдавал. Поминок не устраивал, какие уж тут поминки. Так, водки выпил, горем закусил. Мать была для меня всем, как оказалось. Вот, значит, живу один, жизнь свою разбираю: где был, кого видел, что и почему. И мне, конечно же, интересно, что случилось с тобой, дорогая Сима, вышла ли ты замуж, как родители, что Петра, замуж не вышла?

Ответ пришел в начале октября. Увидев в почтовом ящике белый конверт, я испугался. Принес письмо домой, вскрыл конверт, испытывая что-то вроде желаемого мною потрясения.

Волновался я страшно. Приятель позвонил, мы с ним собирались катер его чинить, водкой заранее запаслись, я носки теплые приобрел, купил набор отверток и одноразовую посуду. А тут – письмо. Я остался дома, с письмом. Приятель обиделся, но понял: я его нарочно обидеть не хотел.

Три раза я прочитал письмо, любуясь Симкиным ровным почерком. Она писала: родители живы, но болеют, Сан Санычу ампутировали ногу, заказали в Германии протез, вот, скоро привезут… хозяйство в порядке, сын Петры вырос, учится в Петербурге на юриста. У Симки все хорошо, вышла замуж. Поздно, но родила дочку, муж поругался с Сан Санычем и помирился, характер у мужа прекрасный: терпеливый человек, работящий, не пьет. В конце письма – абзац о Петре: «С Петюней нашей все не так хорошо, как хотелось бы. Замуж она не вышла, а недавно стала утверждать, что ей когда-то с неба прислали любовь, в виде человека, и пока этот небесный подарочек действовал, она жила, а как только его назад забрали, и ее тут же не стало. Петра говорит: вместо того человека, который был оттуда, с неба якобы посланный, остался его двойник – с черной, как сажа, душой. Мать Петру жалеет, а отец — стесняется. Она же все время, как мумия, дома сидит: вяжет для приютских стариков шерстяные кофты». После рассказа о Петре – слова благодарности в мой адрес: спасибо, что написал, что помню их семью, что могу, по-родственному, эти слова подчеркнуты ровной чертой, запросто им звонить. И номер мобильного телефона.

Прочитав письмо три раза, я его отложил. И вспомнил еще. Мать моя, смеясь, вспоминала, как брат ее двоюродный, Сан Саныч Дербенев, в детстве любил играть в сыщиков. Придумывал затейливые сюжеты, с погоней за убийцей, на роль которого всегда выбирали двоечника Ваську Смирнова. Васька прятался на стройке. Мать, Сан Саныч и еще их друг, как его, не помню… по-моему, Женя... Женя Блинов, первая любовь матери, погиб потом в Афганистане, этого Ваську искали. И Сан Саныч, юркий и веселый сыщик, окрыляя поиски, нашептывал матери: «Найти и обезвредить, найти и обезвредить…»

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.