Жизнь Канарейкина продолжается


«Мысли утекли», — думал Зубов и ходил по комнате: «Утекли мыслишки-то, бог с ними, бог с ними, бог с ними».

Телеграмма лежала на столе Зубова. На нее приземлился скучный жучок и, спрятав крылышки, засеменил к печатным буквам.

— Ты почитай, козявка, — обратился к жучку хозяин стола.

Услышав призыв к чтению, насекомое замерло.

Зубов смотрел на жучка минуту. Тот, не двигаясь, спрятался в себя. Презирая жучка за малодушие, Зубов прочел сам:

— Наслаждаетесь летом, вопросительный знак. Всех благ, восклицательный знак. И подпись: Канарейкин.

В комнату вошла жена и сказала:

— Оречкович боится. Запасается поддержкой у Мышкина с Платенецким. Не спасет его эта поддержка, все равно кто-то скажет: а король-то голый… голый.

Договорив, жена погрозила кулаком книжным полкам.

— Что Оречкович твой? Трусливый мальчик всего лишь. Злой исподтишка. Хвастун и пошляк. Ха-ха-ха, эрудированный повсеместно, — сказал Зубов.

Жена попросила:

— Ты, Дима, поезжай, поезжай к старику Канарейкину. Пусть он наконец от тебя отстанет. Ты давно ему ничего не должен. Разорви этот круг порочный… небылицы мне надоели. Заодно на рыбалку сходишь.

Зубов согласился:

— А и поеду. А и настигну — в самом гнезде. Разворошу, твою дивизию, гадкую эту шайку. Они хотят, чтобы я плакал, а я буду смеяться. Да?

Жена попятилась и исчезла за дверью. Зубов услышал, как она пробормотала: «Они хотят, чтобы я, чтобы я плакала…»

— Да ты-то зачем? — крикнул Зубов.

Жена отозвалась из-за двери:

— Вот, Дима, ты и узнай.

И добавила — с вызовом:

— Кто из нас вообще-то муж?

***

В вагоне было жарко, мучительно: кондиционер не работал. Коньячные намеки, пропадая и появляясь, проходили беззастенчивым пунктиром сквозь смешанные густые запахи: черешни, вареных яиц и человеческой плоти, изнывающей от жары.

С трудом преодолевая зуд вспотевшего под простыней тела, Зубов уснул. Во сне он увидел Канарейкина. Тот держал в руках журнал «Садовод», раскрытый на предпоследней странице, наполовину занятой пустыми квадратами кроссворда.

Канарейкин, неприятно бледный, с лицом, удлиненным до такой степени, что это было уже и не лицо, а сплошная сатира жизни, вежливо спросил Зубова: «Богиня удачи, семь букв?» Зубов замаялся в поисках ответа: «Афродита? Нет, тут восемь. Кто же?»

Гигантское лицо Канарейкина дрожало от счастья мести. Облизнувшись, словно голодный, он зашептал: «Все мы в руках у молвы и фортуны…» Зубов, выхватив из рук Канарейкина журнал, зашелся в ярости: «Дешевый экзаменатор. Мертвый старик. Прибью!»

Старик уплывал от него, лицо его расходилось клочками тумана, но еще нашептывало: «Жизнь моя связана с вами отныне…»

— Господи, ну зачем я туда еду? — спросил сам себя проснувшийся Зубов.

— Кто в Песках у меня выходит? — спросила пассажиров некрасивая проводница.

— Я выхожу, — откликнулся Зубов.

— На рыбалку? — кивнув на удочку, торчавшую из зубовского рюкзака, спросила проводница.

— Каждый имеет право наслаждаться летом. Почему бы, как говорится, тому не быть? — ответил проводнице несчастный Зубов.

***

В Песках поезд стоял минуту. Выйдя из вагона, Зубов очутился на тонкой платформе — с одной-единственной скамейкой посередине, на которой сидел и болтал ногами бессмысленный мальчик — торговец черешней. Рядом стояла коробка, в которой пузырились полиэтиленовые пакеты с черешневым содержимым.

Зубов закурил. Ветер, легкий и даже прохладный, вернул ему хорошее настроение — надежду на то, что Канарейкин, владелец базы отдыха, хотя бы не возьмет с него денег за лодку. Эх, мечты…

За деревянным вокзалом, похожим на декорацию к производственной и любовной драме, начиналось село Пески, неуютное, как почти все придорожные населенные пункты. У магазина «Продукты» шевелилась местная жизнь. Зубов решил временно примкнуть к ней. Он поздоровался с двумя немолодыми женщинами, те в ответ кивнули. Одна из них, помоложе, спросила:

— На базу приехали?

— На базу. Может, поймаю какого-нибудь ничейного окуня, — заулыбался женщине Зубов.

Она закивала:

— Мой вчера принес. Ожарили.

Та, что постарше, спросила:

— Никто не встречает вас? Вчера двое приехали: тех сразу, вжить, и машина увезла.

— Сам доберусь, — ответил Зубов.

Женщина постарше посоветовала:

— Вы к Митрошкину стукните, в шестой дом по Лермонтова который. Митрошкин, он возит: на базу и еще в санаторий, но это дальше. Сами не дойдете, больно далеко.

Та, что помоложе, засмеялась:

— Визитки отдыхающим раздает. Вторую порцию заказал. Те, первые, с прошлого лета тираж, жена подморозила.

Зубов сделал вид, что его заинтересовал сюжет с визитками. Он спросил, прибавив в голосе доверительности:

— Зачем же она их подморозила?

— Так ясно. В санатории — дискотека. Митрошкина вызывают эти, заезжие, а он шуры-муры… с одной, с другой… тетя Тася, соседка моя, она в санатории массажистка на водных процедурах, говорит жене Митрошкина: «Что же ты, репа, мужика своего не держишь?»

— Кошмар, — сказал Зубов и поинтересовался:

— На базе спокойно?

Женщины задумались.

Зубов повторил вопрос:

— Так как там, на базе?

Та, что помоложе, махнула рукой:

— Да никак. Тихо у нас.

Та, что постарше, подтвердила:

— Налаживается жизнь.

В магазине Зубов купил две бутылки водки, хлеба и три банки тушенки.

Митрошкин, стройный человек с лихой татуировкой на груди: «Любовь — дело тонкое», за тысячу довез Зубова до тропинки в сосновом лесу.

***

Тропинка вела его сама: радушие не оспоришь. Пахло сосновой смолой и одиночеством. Зубов воспрял. Он шел и пел:

— Жизнь драгоценна, да выжить непросто. Дождик осенний, поплачь обо мне...

У крыльца деревянного коттеджа, в котором жил хозяин базы Канарейкин, стояли трое: сам Канарейкин, Мышкин и Платенецкий. Увидев Зубова, они замолчали.

Зубову понравилось это молчание.

— Это я. Приехал наслаждаться летом, — сказал он.

Канарейкин, седой, но ухоженный старичок, захлопал в ладоши:

— Приехал, надо же! Что же ты меня, старика, забыл? Мышкин третий год ездит, Платенецкий тоже не забывает. Мы тут обо всем говорим, как раньше, помнишь?

— Как раньше? Как раньше не получается. У меня не получается, и у вас, похоже, не выходит, — сказал Зубов и добавил:

— Привет, литературная шайка!

Обнимались все искренне.

Канарейкин попросил:

— Ты иди сейчас в третий домик. Вещи там оставь. Душ работает, между прочим. Смой железнодорожную пыль и приходи ко мне. Поговорим. Что же вы не поделили с Оречковичем? Нехорошо, Зубчик, нехорошо…

Мышкин и Платенецкий вежливо улыбались. Ворвался в тишину ветер.

Платенецкий, глядя на верхушки сосен, улыбнулся:

— Не орлы, нет, не орлы…

***

Зубову понравилось в третьем домике. Запах дерева, за окном — озеро бесконечное. Шумит ветер в деревьях, и солнце садится, обещая новую жизнь. Да, правильно все здесь: не территория старческого кошмара, а продолжение всякого бытия… и смерти нет в преемственности нашей.

Он думал: «Поговорю сегодня с Канарейкиным, он, как-никак, причастен к моей литературной биографии: первый издатель, на первых порах — восторженный читатель моих рассказов. Человек с опытом, со связями, с тихой женой, Герой Георгиевной, смыкающейся в беседе с любым иностранным гостем без переводчика, на его языке. Царствие ей небесное. И жена моя — из этого круга, а мы сбежали от них: зажили так, что нас уже не разъять. Так кто победил?»

Выйдя из третьего домика, Зубов захватил бутылку водки и свою новую книгу — роман «Хлопушка».

***

В доме Канарейкина Зубов никого кроме самого Канарейкина не застал. Хозяин встретил его молча: хмыкнул, увидев в руках у гостя бутылку водки. Признался:

— Знал, что вот так, после телеграммы, заполучу тебя сюда. Надо мне было тебя увидеть, прости, что нервы тебе трепал. Как без пошлости до тебя достучаться?

— Жена благословила к вам приехать, — сказал Зубов.

И тишина снизошла, как любовь…

Канарейкин, с трудом передвигаясь, все же был молодым. Но вокруг, в теплых интерьерах его последнего приюта, тосковала застывшая в чужих водах смерть.

— Наливай себе, я не пью, мне врачи запретили, а Мышкина и Платенецкого я подпаиваю. Все мы в руках у молвы и фортуны… Оречкович тоже был здесь, сжимался в агонии: как же не я первым в вечности буду? Говорю ему: так это не по нашей части. При жизни слава — это я мог всегда, и сейчас могу. Ну а после, это к бабам. К твоей, например, жене.

Пока Канарейкин говорил, Зубов открыл бутылку водки и налил себе — не в рюмку, а в бокал. Выпив, он спросил:

— Оречкович, это понятно: огнезарного боя не ведал, по мелочи шустрит. То этих умаслит, то тех. Но зачем меня в эти счеты вплели? Малышкин с Платенецким работают по всем литературным фронтам. Жизнь предлагаете на это противостояние истратить? Так ведь мало ее осталось. Жена говорит, из-за нее…

Канарейкин зачесался — карандашиком по заплечью. Он знал ответ на вопрос о продолжении жизни:

— Не трать, Зубов, на них своей, свежей навечно, страсти. Ничего на них не трать. Это я, не они, счеты с тобой свожу, давние. На этой сатирической заставе я слежу за свечением высшим, всю свою жизнь слежу, и вижу: свечение любви не подвластно мне. Бабе, самой замшелой, подвластно, а мне — только черная работа, для меня — уравнение неравных. Я с тобой счеты сводил, чтобы ты не думал, что мы ничего не можем.

— Почему — мы? — спросил, наливая себе водки, Зубов.

Канарейкин зашептал:

— Все мы в руках у молвы и фортуны…

Три дня Зубов рыбачил на озере. Поймал карпа и десять окуней. Мышкин и Платенецкий исчезли, будто не было их. Оречкович грозился приехать, но не приехал.

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.