Свидание в поселке Н.


Не старая, но покорная старости женщина, припадая на левую ногу, шла по узкой дорожке, мимо разметавшихся от дождя флоксов. В тишине, увечной и цветущей, возникла божественная картина. Я шел и думал торжественно: «Бог открывает себя миру. Открывает и закрывает. Здесь, в настоящем, нет у бытия границ. Всё одновременно в жизни божественной, и признается она только здесь, за пределами пространства и времени». 

Я обогнал хромую женщину, она чуть замедлила шаг. От ее безразличного лица, я, как герой комической трагедии, закрылся словами: объекты просты. Вот идет покорная жизнь, просто идет к смерти. И пусть идет, а мне еще рано. Рановато туда. А куда, если не туда?

В хромой женщине я узнал медсестру, поселковую бывшую красавицу из моего детства, говорившую про свою мать: «Старуха клянчит по соседям». Та, и правда, клянчила: то лучок ей дадут, то падалицы какой-нибудь, то банку прошлогоднего варенья.  Обходя соседей осторожно, не частя, но регулярно, старуха (тоже хромая), получив пакет с падалицей вместе с чахлым букетом для засолки огурцов – укроп зонтами, ухо зеленое хрена, смородиновую ветку, благодарила: «Добрые люди, добрые… руки целовать… ручки».

Искуплением было ее существование, это я сейчас понимаю: им она уравновешивала беззаботность красавицы-дочки. В поселке шла про медсестру молва: «Своего нет, за чужими летает». Кроме матери, у медсестры в домашних постояльцах невечных ходила сумасшедшая тетка – сестра матери, к старости одичавшая. Утром она выходила на балкон и, матерясь безадресно, смеялась, угрожая этому миру всеми карами, доступными ее угасающему сознанию. Смех ее превращался в плач, в гневное и бессмысленное причитание: «Аэ, аэ, аэ…» 

Казалось, она не существует: выдумали ее какие-то фантасты-сказочники для того, чтобы дети знали – бывают в жизни сюжеты и получше.

На свидание я спешу без подарка. Сыр, обмякший от жары в моем рюкзаке, прижался к спортивной бутылке. Моя обмякшая любовь закрывает счет. Я нападаю на свое прошлое, не имея в настоящем никаких особых примет: не женихом явился добрый молодец, не другом, не шутником забавным. Проверка это, обыкновенная проверка на вшивость: смогу ли я увидеть тебя?

Дверь открывается так же, двумя поворотами ключа. И запах в квартире тот же, шумных твоих французских духов и прочных стен: они из любого небрежного горца выжмут самого элементарного, песочного карлика. Побежит он, предавая и заметая следы, рассыпаясь, от чувства к разуму… от обретения нового детства – к честным гробам, поближе к небытию, чтобы живым, живым выйти! Шустрый карлик надежды.  

Книги на стеллажах, фотографии и картины – мое, наше, прошлое: курица белая на черном снегу, портрет матери, городской пейзаж – набросок осеннего торца, с внезапным окном, мертвым оком в нежном золоте вечера. Я говорю: «Включите свет». На столе – на серой салфетке — пакет с лекарствами. 

Серая салфетка. Сейчас я сяду на диван. Буду не применим к самому себе. Я пришел, как ты хотела. И опоздал я специально, чтобы упущенное наверстать внезапно: быть собой, это быть с тобой… всегда с тобой, а ты, бедная, измучилась.

Пришел Иван Иванович, глупый сосед. Даже не удивился, дурак, увидев меня. Просто втемяшился в чужое пространство. Стоит, смотрит. Чего ждет…

-- Здравствуй, слепой, — приветствую я его.

-- Гомнюк приехал, — догадался Иван Иванович: — Приехал… пожить?

-- Иди к себе, чего ты вылез из своей халупы? Иди, — прошу я соседа.

Он — рукой машет:

-- Не нуждаешься, а кто просит? Я не прошу…

-- А чего пришел?

Иван Иванович не уходит, смотрит вокруг невидящими глазами. Руку мне протянул, я руку пожал. Рука у него на вяленую треску похожа. В изморози вся неровной, соленый старик, прозрачный и мутный. 

Иван Иванович говорит:

-- Внучка родила… двойню… приезжала твоя… пятьсот рублей дала. Дергала меня: приезжал ты или не приезжал, спрашивала…

-- Ты что сказал?

-- Сказал, что сказал. Что ты гомнюк, и не спросишь у него ничего, сказал. Не дашь. Дача лопухами заросла… болею… живу…  

Я утешил старика, как мог:

-- Вот, тысячу даю, бери и уходи… 

Иван Иванович взял тысячу, спрятал ее в карман, и снова не ушел:

-- Хромую медсестру видел? Кукушку на ножках… идет-гудет.

-- Видел, — признался я.

-- Падшая у нее натура, — неожиданно поэтично заметил сосед. Подобием слабой улыбки оживилось лицо старика:

-- Красотка. А твоя ее обняла, сюда привела. Мне на посошок… и сама – поет: валенки… валенки… суди Бог, суди… а… пьяница не она, а ты… 

У меня от стариковских брожений под ребрами заломило. Захотелось мне тебя обнять, а ты все не идешь. 

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.