Не во сне, а наяву

Годы шли, ничего не болело, а потом — всё и сразу: дурные сны, разговоры не по душам. Не доехать, не успеть, не сбыться. Кажется, еще недавно шумел сатирой чужой камыш. 

Кому-то ты не успел достаться… со всеми, понимаешь, с потрохами. Суп харчо: курица, сливы и грецкие орехи… и где-то рядом — играют в покер:

— Не в игре австралиец. 

— Ставки жмут.

Пела душа неутешная: старилась в Костроме, в Барселоне, в Новом Орлеане. И затихла однажды, в рывке неприличном, последнем.  

Страданула вот так, безымянная, и с моста — в реку. А в реке этой, как известно, рак. Он за руку, нет, за ногу, погруженного нашего героя нечаянно цапнул. Случай получился из практики. 

Ушли герои наших лет. Улетели подмосковные байки. 

Не помню, не знаю себя таким, прошлым и немилосердным.

Вчера мы ели большой арбуз, разрезали его и думали вслух: «Неужели ягода?»

Костя Палычев, помню, не любил ленивых. Трудом держался, умер как-то невзрачно: в горах снег, а у Кости — без милосердия душа почернела. Он примерз к печалям своим, разочаровался во сне. 

Мы жили, так долго жили. 

Валя Семенов успел найти Галю Шамочкину. Она его обнимала, тоже во сне. Утром они просыпались, спешили оба: Валя хотел временно исчезнуть. Галя страдала: ей Амур в левый глаз абрикосовой косточкой кинул. Смеялся мальчик, Амурчик-пузан: зрение, подозрение… шекспировские шкиперы, палубное имущество, труды и дни… корабль идет, открывает человек свою Америку.

Там, в Америке, живут везде, даже в Сосновом штате: креветок едят. Лобстеры там — за копейку, магический реализм тянет на два срока. Милая моя, солнышко лесное…

Тенистый, понимаешь, сад. Светящийся и прозрачный. Теннесси Уильямс спрашивает у голубей:

— Шампунь — бальзам?

Натюрлих, Маргарита Павловна, явись честная жизнь в среднем каком-то роде: прозябание честное умиротвори нас, грешных.

Стекольных дел мастер, дядя Шура, уехал в Амстердам. Нашел в зарубежье новую жизнь и так в ней неплохо зажил, что забросил на родину телеграмму: «Черта. Черта. Черта. Приезжайте. Ждем. Шура и шурин». 

Мы думали, кто же этот шурин? Что за человек? 

Собрались как-то втроем. Иванов спрашивает у Петрова:

— Шурин, значит, шурин? Или нет? 

Петров, угнетая общество тоской похмельной, настаивает на том, что он, Петров, иностранец теперь — в своем отечестве. Чешет он на двух языках исключительно мысленно, вслух же упрекает:

— Драники по четвергам…

Сидоров — себя не узнает, но про дядю Шуру ничего хорошего, упрись и не разделись, сказать не может:

— Доигрался старик. О черте поет. Начальник, пусти помыться, не я, а ты перед сном глазами сверкал…

Валенсия — Ювентус, ноль — два…

Сперва мы, хоть поверьте, хоть проверьте, были молодыми… снились друг другу и от любви не усыхали. 

Мы жили в жарких странах, стремились к виноградному солнцу. В прохладе затаясь, нас уже ждали. Какие-то некие. 

За нами пришли, шептали в скважину замочную:

— В своем глазу бревна не видит…

— С никакого перепеку, я не я. Не открою, вашу маму.

— Але, Карл, уточните. Але… 

Инструкции им выдали по существу:

— Вырви глаз, падла, с утешением: соринка, сорри… 

Запрос — вопрос: соломинка, держись. 

Игорек Сайдиков до сих пор нами не найден. 

Куда делся Игорек?  В Бога Игорек верил. Ему по щекам, а он — на щите: не позволяй душе лениться, не надо заводить архива… чудила Игорек.

Быть знаменитым — некрасиво. Поэт, в натуре закрепляйся, не жди ее и заземляйся. 

Музыка без музы… сошла и созерцала скучная любовь, а там… куда сошла, ей некуда, Карл, деваться. Але… гараж.

Катерина Романовна, Катя наша добрая, учила детей. Уходить в семипалатинское (дырчатое и ядерное навсегда) бытие она не спешила. Ее выжимали из социума, она боролась: каталась от беды к беде, рыбный день по выгодному курсу. 

Плакала зимой теневая жизнь. Синицы ее обожали. На фоне сливочного масла и сальца общего: даешь, пернатые, судьбу в общак.

У судьбы ничего не выспросишь: поговорить здесь не с кем. Спрашиваешь у Роя Семеновича, встретив его во сне:

— Как дела, москвич?

Нагло ответствует Рой Семенович:

— У самовара я и моя Маша. Куда не туда?

А на дворе совсем уже темно. Ох, темно. Режет пространство театра вечный Мейерхольд, прирастая временно страшным списком благодеяний… на три сезона.  Во веки веков рапсодия сложилась, свободный стиль.

Приплыли. Не ждали. Опять двойка.  Смерч и тараканы гнусные по углам.

Нашли недавно Толю Дурново, в социальных сетях прижился: любимый город может спать спокойно… на бледно-голубой эмали, какая мыслима в апреле…

Тимофей Печатник, когда от него уходила жена, мысленно выйдя из тревожного своего сна, перекинулся, геройски промолчав о настоящем, в пустопорожнее наше будущее: 

— Я люблю.

Жена Печатника, спустя год, в тенях, как в сенях, наметавшись скупо, вернулась к милосердному слову. Здесь, в этом сюжете, мы все тайно задержались. Не во сне, а наяву… 

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.