Назад не повернуть оглобли...

Приехала домой с ощущением скверным: не люблю болеть, но заболеваю. Видимо, дело не только в возрасте и образе жизни: труха и верность трудолюбия — своего и чужого, позорная бессонница, неспособность — вне иронии — сосуществовать так, чтобы закрыться  намертво от пошлости, ох, бывает, наседает она. 

Ирония, как доказательство состоятельности индивида, в печенках сидит.  Не чужая, своя. С возрастом понимаешь: не бери под залог. Не закладывай себя.

Человек, уходящий и смелый поблизости, в пути открывается. Бывает, чихает он, кашляет, храпит, нагоняет тоску, и еще — берет собеседника напором. Пытается взять.  

Концентрация тревоги — по всем сводкам проверяла — ложная. 

Тоска ко мне не пристает: ей и под залог — не светит.  А вот вирусы, сукины дети, так и льнут. Вывод такой: надо менять путевые разметки, надо срочно изыскать в себе возможность отпасть от тех, кто шепчет Паше: Глаша — краше. Возможно. Я, например, приветствую всех красавцев и красавиц. Бессовестных и милосердных. Всех. 

Жизнь бывает слишком заедлива. Не обогащает жожоба. Хорошо и так. Но тоскливо...

Но и в тоскливой презентации горя да беды проявляется (не вдруг, а всегда) неуловимое и свободное божественное говорение. 

От тех отпасть, кто не знает сам, зачем к другим пристает... вот задача. Ирония не помогает спрятаться художнику (он, шляпа мокрая, миг для пряток, конечно, прозевал). Так и непревзойденный обыватель, настроившись на тонкую беседу, тоже теряется. Не спасает иронический прием: судьбы под землю не заямить, куда уж.  

У самолюбия — кривое лицо. Тем, чем можно задеть лицо, в то никак поверить нельзя.  Закорючки в пустой игре рождаются не для веры. Не для Глаши... Веришь? А поверь.

Слышимость, от макушки до хвоста, внутри рабочей зоны как-то надо держать. Держим.  

Документальное кино меня мало занимает. С родителями вчера говорила по Скайпу. Они, зная, что я не интересуюсь документалистикой (исключение — красные жабы и прочие страшные роющие лягушки, геройствующие в среде обитания) спросили: почему — «Высший суд»? Да еще на ночь глядя? 

Я ответила: в этом фильме проявилось невозможное -- вопреки всем сценарным прочтениям (а мы как-то  соображаем), независимо от героя фильма, приговоренного к расстрелу,  независимо от режиссера и жертв, которых герой лишил жизни, сказалось то, что нами движет и вне нас говорит: речь, выходит, Бога. А кого еще? Вот вы посмотрите.  Неподвластное человеку сказалось: в схватке с самим собой.

У Пастернака -- назад не повернуть оглобли,  никогда не повернуть:

Он жаждал воли и покоя,
А годы шли примерно так,
Как облака над мастерскою,
Где горбился его верстак.

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.