Вечная тетка


Во дворе, посвистывая редко, мелькали синицы.  Затянулось прозрачное бабье лето. Млечный старик, в пиджаке как бы деревянном, лишенном пуговиц, замер, греясь, на золотой отмели. Недоверчивый старичок. Детство, увы, не крутилось поблизости: старичок не верил в тепло.

Жухарев наконец женился. Жена напоминала ему пугливую синицу: она боялась начальства, боялась тетку Жухарева, доктора филологических наук Ангелину Степановну, боялась самого Жухарева. «Будете бутерброд с икрой?» — спросила жена Ангелину Степановну. Та посмотрела на бутерброд: «Куда деваться». 

Ему нравилась беспомощность жены. С ней не надо бороться, комфорт проживания ему обеспечен. Она его, конечно, не любит: Бог дал, Бог взял… Не сам же он, Леня Жухарев, проходив в холостяках до пятидесяти лет, вдруг женился? На все воля Божья, небесный промысел. 

Сама жизнь ее к нему привела — сказала: вот, смотри, какая хорошая женщина. Не пьет, не курит, в церковь ходит. Симпатичная, в очках. Знает мало о том и об этом. Всему ее можно научить: главное, постепенно направлять ее туда, куда она не влечется, с тобой сопрягаясь почти бездвижно, тихо. 

Великая сила расстояний, сказка страшная: прямая геройского пути и кривая ведьма, обратившая себя на три дня в жуткую, отравляющую самолюбие, красавицу: любовь, как тень, бежит тех, кто за ней летит…

Образовалась подходящая женщина в его жизни, он и женился. Для честного супружества Жухарев давно созрел, но все трепыхался, себя не жалея. Сколько здоровья, сколько нервов было потрачено впустую, если подумать.  

Он не претендовал на осень красавиц, он прыгал, запасаясь с весны тревогами влечений, сразу в лето.  Кануть в нем, разбежавшись: ух, лети с приветом, вернись с ответом, было для него и целью, и мукой бесцельной. Пустой тратой, данью природе не возвышенной, острой и низкой. 

В осень он возвращался помятым, раскаявшимся в ресторанных танцах, в шумных компаниях случайных, в исключительно быстром лавировании между женщинами. Со всеми быть, и всех развести по каютам.  

Намаявшись в летних днях, осенью он обрезал и очерчивал заново свое пространство — отключал телефон, чистил электронный почтовый ящик, погружался в работу: водил студентов на экскурсии, заказывал новые книги, готовился к лекциям, волновался, глядя на индекс цитируемости. 

Ночью, спасаясь от бессонницы, Жухарев читал американских фантастов. Иногда ему снились сны: говорящие жуки прилетали и улетали, войны гигантских муравьев заканчивались созданием новой цивилизации, синтетические бабочки-информаторы танцевали на книжных полках… где же вы, братья по разуму? Далекие и притягательные частицы…  

Ангелина Степановна отпускала племянника летом, но в конце августа аккуратно прижимала его к работе. Тетка-секатор — звал ее Жухарев. 

Тетка отсекала от племянниковой жизни все ненужное. Она его берегла,  не жалея связей во всех, знакомых ей как пять пальцев, научных и околонаучных кругах, но старела: кому передать Леню, с его весенними тревогами и летними отпусками? Кому же его, норовящего и осенью уйти в праздник, освободившись от таблеток, забыв о высоком давлении, передать? Кто будет с ним после нее? Кто сделается хранителем его покоя, кто сбережет тишину рабочую, в которой Жухарев, страдавший головными болями, так нуждался? 

Надо было торопиться: у Лени появилась задумчивая Света, разведенная, с ребенком. Терпеливая, как оказалось. Умеющая прощать. Но — не та… Слишком о себе понимала: осуждала какое-то безучастие, не терпела его. Этим Леню не поддержать. Потонет он с ней.   

Много сил… а жизнь одна, и жена — одна.  Козьмин, друг Жухарева, говорил, можно и две, двоих. Или двух… С двумя жить. Одна старшая, другая — младшая. Чтобы в разных пространствах без скандала существовали: рабочие дни, например, проживаешь со старшей, халат у нее мягкий и голос тоже мягкий. Ночью приходишь, под бок к ней молча ложишься, читаешь, утром чай пьешь. На выходные к младшей едешь: ряпушки в томатном соусе купишь, и едешь… волнуешься, на часы смотришь. Козьмин месяц назад на балконе птичку увидел: не к добру, говорит, эта птичка. 

На пароходе музыка играет…  В душе у Жухарева словно медом намазано, липко как-то. Ну, это ничего, это тоже пройдет.

За свадебным столом собрались только самые близкие: те, кто смог приехать. Брат жены, инженер Витя, приехал из Королева. Смущаясь, долго говорил о каменной стене, за которой молодоженам предстояло жить. Завяз в словах, вспотел. Признательный собравшимся за терпение, он закончил: «Двоих детей вам желаю…»

Ангелина Степановна смотрела на бежевую скатерть, тихо сказала: «Ура».

Женщины выносили посуду на кухню, шуршали фольгой. Мужчины курили на балконе.  Разошлись гости быстро. Жена сказала:

— Посуду помою.

— Потом, — сказал Жухарев.

Утром Жухарев брился, стараясь не смотреть в зеркало. Поглядывал в него так, украдкой.  Подглядывание за собой его рассмешило. Через две недели они с женой поедут в Карелию. Коттедж заказан. Билеты куплены. 

Выйдя из ванной, он увидел ее в новом халате, с распущенными волосами и с желтым мешочком в руке, распертым угловатым содержимым.

— Косметичка, — сказала жена.

— Ваша очередь, пани, — поклонился ей Жухарев.

«Света, прости меня, если можешь. Как я мог? Украл, как всегда, можно и так сказать. Чего ты хотела? Смелости? Не смеши. Ты сказала про тетку: “Так не любят, с такими бессмысленными глазами”. Ты сказала: “Попробуй не зависеть от них, живи сам”. А я не могу сам, мне не смочь: пробовал оторваться — превратился в ничто. Было и это, все когда-то было. В твоих глазах, в первую очередь… Мне надо служить: остатками себя вернее распорядиться. Во что я превратился, тем и буду, никем не обнаруженный подводник. Уйди, прошу тебя, любимая», — так, словами невысказанными Жухарева, думала о себе и о нем Света.  

Начиналась снова новая жизнь, легкая. В ней всё, млечный старичок в золотом дворе, мягкие птицы, страшные сны, бессонницы, фантазии конструктивистов интернационального стиля, снова никому не принадлежало. Тем, кто еще не поверил, природа нашептывала: не бывает у любви сложных тестов. Бывает чай горячим, в любой кружке. Бывает… надо только увидеть…

В тот день шел дождь. Отложенная поездка в Карелию, растерянность жены перед первыми ее студентами и пьяный голос Козьмина в телефоне, заговорившего, через матерные всхлипы, словами Лескова: «… точно вы насилу плывете и насилу веруете, и того и гляди сейчас куда-то опуститесь и всё позабудете…»,  вывернули Жухарева наизнанку. 

Он сидел в опустевшей квартире тетки, умершей и уже похороненной, со всеми, положенными ей, преподавателю университета с сорокалетним стажем, почестями: венки, поминки, речи… слезы заведующей кафедрой Востряковской, блестевшие, как драгоценная животь, в лунке Лениной пробитой души. Звонила Маша Коськина, он обещал ей встречу в гостинице, три месяца уговаривал поступить в аспирантуру, вроде, уговорил. Жена не звонила, не врывается, вишь, в его право погоревать о себе самом. Правильно, значит, женился. 

Дальше — не о чем думать. Молчание всего, великая правда одиночества, ведет иных к свободе, а иных сбрасывает, не щадя, в муть словесную замкнутого пространства системы. Да, жестокой системы, но и доброй по-своему, нацеленной на выживание каждого, кто ей когда-то присягнул. Для Жухарева это — общность людей института, воспроизводящая саму себя из последних сил. Для будущего, само собой. 

Зачем-то подумал он о себе не так, как обычно думал: «я — человек неизменный», а словами Светы: «у одного и того же литератора бывают тексты живые, а бывают — конструкции». Подумал, и тут же одернул себя и ее: «Банальщина…» 

Телефон звонил. Жухарев смотрел на него и не отключал. В завтрашнем дне все будет иначе, если он наступит. И все повторится. Он будет наблюдать как рушатся судьбы, как вечная Ангелина Степановна, отдохнув в горе смертельном, снова будет сыпать соль на хвост всем, кто рвется вперед. Жухарев снова побежит по рабочим дням. Он снова прыгнет из весны в лето...  и снова все забудет. Не ради себя.   

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.