Categories:

Устрицы в теплых морях

Шла привычным своим маршрутом: от Большой Дмитровки — до Китай-города. Зашла в храм св. Георгия Победоносца в Старых Лучниках. Серафим Саровский — смотрит строго. Для душевной пользы этот взгляд: здесь держись, чтобы там оказаться. Шпалы Вечности тяжелее обычных, железобетонных. Не соразмерность Вечности, а привычка к несоразмерности онтологического и божественного. Принимает любую молитву Коневская икона Божией Матери. О здравии близких. 

История храма в Старых Лучниках, уцелевшего в пожаре 1812 года,  во времена советские — типична для этих времен и для столичной биографии: в 1932-м  храм был закрыт, в здании храма  располагалось общежитие НКВД, потом — обувная мастерская КГБ.  Здесь до 1932 года служил протоиерей Владимир Проферансов, секретарь патриарха Тихона, Владимир Лубянский. Расстрелянный в 1937-м, в 2000-м он был канонизирован в лике священномучеников. 

На Пушечной, идя к Китай-городу, встретила старушку с пластиковой коробкой, пустой и глубины средней. 

Знаю эту неожиданную старость, я ее помню: ненавязчивая, она часто  возникает у светофоров. Старушка меня, слава Богу, никогда из толпы не выхватит. 

Сегодня старушка просит «малую денежку», сокрушается:

— Карты  у всех. У вас — тоже карта?

Отвечаю:

— Три карты, три карты...

Лицо старушки, склоняясь к безжизненной карикатуре,  теряет связь с улицей:

— Зачем вам так много?

Успокаивая себя и ее, уточняю:

— Ария Германа, «Пиковая дама».

Расходимся, как обычно, желая друг другу здоровья. 

Хрупкий мир человека, настороженного от житья среди своих.

Вышла из храма,  и вниз — до Славянской площади. Спустилась в метро,  подхожу к кассе.

У кассы человек в беспорядочном головном уборе: то ли шапка-ушанка, то ли дамская лиса, пережившая всех чужих женихов. Обут человек в белые, опухшие от вечной жизни кроссовки, в куртку бестелесную вставлен, и три сумки при нем. Из карманов он вынимает билеты на метро — цвета пионерского галстука. Он их проверяет, а вдруг найдется среди них тот, который может передать турникету единственную главную задачу: «Откройся на вход». И турникет откроется.

Говорю:

— Давайте я вас проведу.

Человек срастается с тремя сумками,  оживает в словах, приговаривая себя и меня к расхожей оценке товара, уцененного нарочито — с вызовом:

— Сейчас хорошего человека так просто не встретишь. Познакомимся? Я — Илья-пророк. 

Называю свое имя, и мы идем к турникетам. 

На эскалаторе Илья-пророк смелеет:

— Вы одна и я один. Пойдемте в театр. Приглашаю вас. Есть два билета. На поэта Вишневского.  

Я не смотрю на Илью-пророка, так как вижу его и без прицела.  Вижу, надрывается из последних сил то ли маньяк, то ли мужчина, заблаговременно отвергнутый собственной выжимкой житейской и всякой женщиной, чужой ему заведомо, от смысла и горя глупостью собственной отрешенной. Маша с Уралмаша.  

Бежит такая Маша от вечно свадебного, неприличного потому, представления человека о себе, как о пророке. Сгущается в реальности  поздней скромный в желаниях своих путешественник, в удивительных и печальных одеждах судьбу обманувший, проживающий эту жизнь за двоих (как минимум за двоих). 

Кто кому должен?  Сопровождение — только по любви, а поступок мелкий — не ключ от квартиры, где деньги не лежат.  Кто кого уловил? — вопрос идиота,  обывателя субтильного, горестной жизни зарубка, которую уже не пережить (правила междисциплинарных наказаний хоть и кажутся незыблемыми, да как уж зыбки, хоть пропади они  совсем).

Говорю:

— Спасибо, поэт Вишневский старается не для меня. 

Илья-пророк идет дальше:

— Есть и другие билеты. На другие... Я вам дам не два, один, а вы — как хотите. Вы одна и я один...

Отвечаю:

— Простите, Илья-пророк.

Путник с тремя сумками — воображение не искрит без повода — завяз в экономии речи:

— Что же вы любите? Я, например, сладкое люблю. Торты, конфеты... что же вы, женщины,  любите?

— Женщины сладкого не любят.

Голос Ильи-пророка едва дотягивает до миража, становится едким — из-за банальной шаблонности самолюбия детского — игры на последней ноте. И даже эта, последняя, нота отвергает равенство, то самое, как на духу:

— Шампанское с устрицами?  

Чай с мятой и малиновым вареньем всегда любим, но весь не выпит: ждет жизни вышней этот заварочный сюжет. Водку с хорошей закуской предпочитаю: чтобы не она шла, а разговор наш, бесконечный, долгий. С теми, кого люблю. Вот и молчу, здесь, в пределах скудных набросков чужой судьбы. Не обидеть бы... человека. 

Илья-пророк, раздражаясь, играет линиями судьбы:

— Не отведав горького, не узнаешь и сладкого,  пословица, запомните ее, простоватая Маша.

— Запомню, Илья-пророк.

Эскалатор подвез нас к разным подземным путям. 

Илья-пророк пожелал мне здоровья. Я махнула ему рукой: «С Богом...»

Дались они вам, эти устрицы в теплых морях. Они там живут, а мы там бывали...

 

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.