Пока вода не лед


Наскоро все собиралось. Дышала, чисто о себе заявляя, по вещам рассредоточенная, бездуховная любовь. 

Зубная паста и болотный, с нитями радостными, шарф для тепла. Подшерсток наказания шейного.  Не забыть… взять для мягкой посадки, на всякий случай в него закутаться.

Ангел, сложивший руки под подбородком, — надгробие осени и солнце зимы.  

Эх, едем, едем мы…

На три дня. Как иначе? На два дня не тянет растрепанная встреча. 

Встреча для двоих — на три дня, на три года, на три столетия, как бы. Мы голосуем, попадая на три. 

На два — никто не решился бы. Вокзал так легок на помине, не мы вызывали его. 

Приехала Лида Зайцева на вокзал. Её узнают чужие, «девушка, двадцать рублей на счастье»: не ждут чужие привета, наблюдая за текущим. Скидка на юбку…

Трубит вокзал:

— Лидия Зайцева, пройдите сквозь альбигойскую ересь!

Кто защитит?

Он говорит — мужем в небесном закрое:

—  Нежная моя женщина, не глотайте битого стекла.  На вокзале…

Пьяного вусмерть человека отпустил молодой полицейский. Курили таксисты, светлолицые супермены обменивались дружескими позывными:

— Идет… идет…

Человек, изумленный водкой и привокзальной ракетой желтой — пластмассовым кукурузным початком, в котором пряталась теплая женщина-продавщица, — не отдавая никому отчета, взвыл, матерясь.  Вышел на мороз разверстой ширинкой:

— А! А! А!

Фонари вечерние щедро, как семечки из кармана, доставали из темноты жизни безупречное родство. 

Наука не брешет. Освещение необходимо.

Необходимо. Она ждет, а он не идет. 

Лида Зайцева, замерзнув, попадает в рассветную вокзальную полосу: вечное утро, вечная гавань. 

Как тут уютно: пахнет кофе, продают эликсиры Тайги и слоеные чудеса с кленовым сиропом. Никто не покупает, но так надо, так надо здесь: вокзал — место встречи. Ретроспекция расстояний…

История железной дороги России: в гравюрах и фотографиях. Скудный человек спрятался за выставочным рядом, за бумажной имперской судьбой.  Для него — спокойной. Рядом с ним, у него в ногах, на коврике желтом, собака, такая смешная. Сама по себе живет. Кренделек… его существо.

Идут и идут люди, озабоченные переездом: перед ними — любые маршруты… открыты. 

Лида ждет.

Пришел. Дрогнуло что-то в вокзальной жизни, ожила декорация в знакомом: вокзал для двоих. 

Она — к нему: 

— Мы опоздаем.

Он — от нее, но рад этой встрече:

— Что есть смысл жизни?

Она, как воруя, успевает:

— В самой жизни…

Сошлись на три дня. Едут в Санкт-Петербург. 

Площадь Восстания ранним утром. Сколько мечтаний простоватых и дел рабочих начиналось отсюда, с Московского вокзала.

Пьют кофе пришельцы из Москвы. Курят на улице. Кто-то бестелесный шепчет Лиде Зайцевой, шепчет в ухо: «Всякая сила от Бога, духовное золото взамен силовой онтологии».

Да, всякая — от Бога, а вокруг никого.

Испарения крови, старые опустошители Франции… 

В отеле сером, дорогом, поет чужая жизнь: кулаком по тонкой стене сигналит погибающий в белом вине чуткий иностранец. 

Кровать, шкаф, окно во двор… холодильник. История резни, сплетение имени и ничтожества.

Люди, потерявшись в монографии многократного эха, расстались друг для друга давно:

— Еще схожу за водкой.

Это он говорил. 

Говорил:

— Зачем я здесь теперь?

Она спрашивала:

— Зачем?

Нет четкости звуков. Шумела, как с высоты горной, вода невидимая. Накатывала по стенам.  Пристанище для двоих, вычет и печать… домик в Коломне. Отель серый. Пристанище их. 

В городе на Неве. Студентом он жил здесь. Это он вспоминал для Лиды, с нею о себе говоря. 

Спит, утешаясь в истории, несостоятельность любовных биографий. Сон искаженного сочетания. Язык растолкли в звуки… Лида Зайцева не спит. Вспоминает его, и не обнимает… спит. Во сне для нее все открыто: вокзальная суета, свет нечаянный и простые слова.

Утром они, стесняясь друг друга, вышли к людям. Отель серый, но живой. Завтрак на первом этаже:

— Ваш номер?

У Лиды Зайцевой — нет ответа на этот вопрос. Спутник ее не старостью взят, он завистью отрешается от невидимой воды:

— Мне одно яйцо.

Спорят у входа в отель испанские мужчины и женщины: курят, смеются и спорят. 

Зацепиться. В любви запоздалой — да хоть за неизвестных интуристов зацепиться, за грузинское благополучие подвальное: ресторан сжимает.  

Лида Зайцева промечтала всю эту жизнь неуемную: прожила быстро. А вышло — тягостно: наговорилась она с водой, шумящей под картоном стен, с иллюзией любви в нечистых простынях отельных — на фоне картинки серой, куда, если уставился, то не Моцарт. По имени и житие. 

До тех пор она с этим непрощением жила, пока не простила. 

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.