m_v_dmitrieva

Category:

Река Лимпопо

Мы с приятелем решили поехать в город Жестянск. В этом городе еще недавно жил наш общий знакомый — поэт Н., уехавший из Москвы. Сначала он уехал в Рязань. Уехал три года назад. Мы удивлялись: зачем? Он отвечал: «Пожить».

В Рязани наш общий знакомый пожил год, нажил какие-то неприятности, закончившиеся для него переломом руки и частичной потерей зрения. Говорят, били его четверо, хилые ребята, но жилистые. В этой истории, по слухам, привезенным из Рязани литераторами-краеведами, была замешана чья-то скромная дочь, на которой поэт сначала хотел, а потом вдруг расхотел жениться. Мы не уточняли, но сожалели о случившемся. Втайне, не обсуждая между собой вечную битву нежной дочери с поэтом, мы думали, что наш друг, не желая более существовать, окончательно вверил себя наклонной.

И вот поэт Н., уехав из Рязани, оказался в Жестянске, замороченном городке, в котором, как он нам сообщил, было все: грузинский ресторан «Бердо» и танцы в нем, мост через реку Жестянку, кладбище и деревянный храм, сквер имени Ленина и сам Ленин, выполненный из серого камня. И даже привычное начертание под условными ногами вождя из трех букв, снабженное — для наглядности, для заклинания на оживление — простым рисунком, тоже было.

Конечно, была еще природа, и заброшенные дома вдоль реки, и терракотовая тетя Марта, повариха на пенсии, бывшая гетера военной части, а теперь — городская шутиха, получавшая каждый месяц на почте десять тысяч из Санкт-Петербурга.

Всякий раз, получив деньги, тетя Марта шла вразнос: выпивала сама и щедро поила завсегдатаев пивной. Плясала, и падала, и пела голосом шизофреника-подростка одну и ту же гадкую песню про будочку, в которой сидит мадам. «Что я вижу та-а-м?!» — сжимаясь под голубиным небом Жестянска в карлика, взвизгивала тетя Марта. Поэт Н. утверждал, что в молодости она была похожа на актрису Янину Жеймо. Он вроде видел фотографию — в альбоме у одного старика, который крутил с тетей Мартой еще до призыва. «Кукольная же девка, веселая была», — говорил про тетю Марту старик.

Поселившись в Жестянске, поэт Н. сначала жил одиноко, читал Достоевского и покупал у жены старика, крутившего в молодости с тетей Мартой, молоко, сметану и топленое масло. Из московских денег, присылаемых квартиросъемщиками вполне регулярно, он выстраивал свои мечты.

Нам он говорил, что хочет избыть в себе тоску по России. И еще кое-что распутать в памяти: в ней сплелись и сломались путешествия, и легкие встречи у чужих подъездов, и одна, густая и мокрая встреча, переворошившая все в прошлом, навалившаяся на горло, изъявшая из памятной обстановки все отражения и все зеркала, в которых поэт Н. видел себя озадаченным — скрепленным чем угодно: дружбой, разрывами биографий и связью событий, собственным драгоценным опытом… А без них — бац… Одним словом, устал человек и запутался.

Весна в Жестянске упрямая и злая. Умерла у старика кошка: кто следующий? Никто не спешил, но поэт Н. чувствовал, что жребий брошен, чего там. В грузинском ресторане он, забыв о молоке, сметане и топленом масле, выпивал и говорил сам с собой. Он вспоминал, как страшно и бездноватно (это его слово) было в тот момент, когда он понял, что сопричастность его чужой и своей боли отныне ничтожно мала: он не любит, не любит никого. Мечты о спасении, о любви здешней, рассекреченной, но таинственной, все рухнуло вот так, в прошлом — к ногам двоих.

И когда он это понял, она, та, которую он любил без отвлечений — вечно, вдруг будто растаяла, как терракотовая тетя Марта — кукольная девка в памяти старческой, крючковатой. О чем же теперь говорить, о чем слагать и чем держаться?

Он хотел спастись работой, другими сюжетами, продержаться хотел свежими, обреченными на успех, шутками между человеком и Богом. Но не спастись теперь, он это понимал, как же… В основе прозрения острого, и во внезапной боли предательства, и в вечной памяти о них, о ней и о нем, удерживающей двоих в каком-то светлом мороке уединенном — любовь. И ничего более. Если ее нет теперь, здесь, нечем держаться.

Никто не знает, мы с приятелем тоже не знаем, что случилось с поэтом Н. в Жестянске. Слухи, как-то случайно и запоздало, снова доползли до Москвы, но мы, укрепленные в этой скудной науке — всеобщей принадлежности к событию, которое, если на то пошло, не ваше и не наше дело, — не принимали сказочных подробностей. Оказывается, еще год назад…

Мы с приятелем решили поехать в город Жестянск. Мы нашли дом у реки, с крепким и широким крыльцом, в котором поэт Н., не выжив в голубином пространстве и двух лет, трепыхаясь, замер над бездной. Бесцветная старуха-хозяйка дала нам ключи. Перекрестилась: «Ничего не трогала, вот как ушел, так и не заходила даже, а то, может, утоп?» Приятель мой спросил: «Как жил-то?» Старуха, глядя на реку, будто обиделась: «Больной, вроде, битый, а жил».

В доме мы не нашли ничего, что напоминало бы о нашем знакомом. Чистый стол, давно не топленая печь, заправленная постель, занавески на окнах оповестили нас о скором семейном уюте. «Старуха, ведьма местная, снова дом сдает», — сказал я.

Уговаривая друг друга молча, без слов, задержаться здесь еще, мы с приятелем оба, и это правда, не хотели здесь задерживаться. Мы замешкались в сенях. Мой приятель протянул руку к полке, к козырьку добротному, трезвому навечно, выступавшему над почти невидимыми крючками для одежды. На козырьке лежала забытая кем-то вязаная шапка.

В этой серо-голубой женской вязаной шапке, не здешней, а столичной, модной — крупной вязки и натурально шерстяной, — мы обнаружили сложенный вдвое листок. Это поэт Н. оставил нам на память свое стихотворение. Называется оно «Река Лимпопо».

Так себе, конечно, послание, но мы не судили строго, мы вообще приехали не для следствия. Конечно, сами не знали, для чего, но уж точно не для этого. Скорее, озадачивала причина.

Мы приехали не для того, чтобы оказаться сейчас распутывателями его памяти. Вот оно, это стихотворение:

Отчет —

В гостях у меня зима.

Зимую.

Течет река…

Река Лимпопо.

Вечером мы посетили грузинский ресторан «Бердо». И хозяин, именем которого назван ресторан в Жестянске, приготовил нам чакапули. Мы пили с ним чачу, приготовленную его мамой. Мы пили за маму, мы говорили о женщинах. И пили за них.

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.