m_v_dmitrieva

Туманный Наливайкин

Позавчера приехал Наливайкин, а телеграмма — пришла сегодня: «те буду завтра ждите соус тоже целую».

Неясный текст: «те буду»?

Ждать некого: Наливайкин позавчера приехал. Прижав нашего загадочного, уникальной породы кота к груди — к мокрой от снега куртке, он спросил:

— Песня импортная или славянская?

Люся, рыжая моя подруга, перед приездом Наливайкина всю ночь не спала, ходила по нашей зимней даче и все повторяла:

— Милая, милая, где ж ты была…

Я ее понимаю. Она у меня щепетильная: сомневается в себе, во мне, в доме нашем, тревожится по пустякам.

Я говорю:

— К чему нам этот разброд. Наливайкин — не Ортега-и-Гассет, в колледже иезуитов не обучался, нормальный человек… фамилия, говорят, теперь у него двойная: Наливайкин-Чернокуров, ура!

Она, задумавшись у окна, смотрит на снежную пыль:

— Ты ненормальный. Это раз. Он — ненормальный.

— Плачешь? — спрашиваю я. — Не плачь. Не люблю, когда ты плачешь, а ну-ка…

Хотел я Люсю обнять, но передумал.

— Ну-ка, — говорю, — что там, среди настольных ухищрений?

Она помолчала и говорит:

— Пойдем спать.

Я съел безвкусную редиску, залихватски ее раскусив, и мы пошли спать.

Сон мой тщедушный, спаси меня.

Я уже было заснул, а Люся шепотом снова меня к себе тащит:

— Милая, милая, где ж ты была…

Я замер, чувствуя обиду. Говорю:

— Спину сорвал… спина болит… весь день — вокруг чужого крыльца. Леха, сосед, тревожился: не успеем, мол, а то у тебя гости…

Люся тут же исчезла. Зашуршала на кухне, появилась снова:

— Ложись на живот, товарищ Кафка.

Ее жесткие руки безошибочно удерживали меня ото сна.

Я думал о Наливайкине.

Вот приедет он, а я тут не один, в моем загородном жилище. Здесь женщина рыжая, которую я, измучив, навсегда для себя присвоил: моя. Что скажет Наливайкин?

У нашего совместного с этой женщиной тихого жития есть легкая предыстория — всегда летняя: воспоминание любви, переодетое лугом. В подоплеке действий живет, изматывая нас, безупречная цитата.

Люся сказала:

— Руки надо помыть.

И ушла. Я, вытянувшись под одеялом, заснул. Снилась мне Надя Шестое чувство.

Она, кареглазая и скромная, здоровая и даровитая фантастическая мечта, из заграничного бытия вытканная, обнимала меня и звала: «Что? Зачем? Просвет истины — на два часа, идиоматика — это совокупность…» На два…

Щебетали воробьи, опережая диких призраков ненастья.

Утром Люся, увидев меня на кухне, спросила:

— Воробьиное счастье — не ты заказывал?

Не вышедший еще из ночного тумана, я потребовал:

— Не говори. Сейчас ты можешь ничего не говорить.

Люся спросила:

— Я в объятьях какого-то дурацкого ветерка?

— В моих объятьях, — сказал я.

Вот она, никому не сдавшаяся женщина, моя.

Бессонница ее — тоже моя.

Туманный Наливайкин идет на нас вечной войной…

Когда он приехал, Люся сказала:

— И день мой померк на груди у любимой.

Наливайкин, отстаивая творческое — обильное ко всему — начало, притиснув к себе нашего кота, нашелся быстро:

— Как зверя назвали? Песня импортная или славянская?

Я сказал:

— Туманный гость, хорош нашего кота тискать, давай уже — становись последним завистником.

Я радовался пришельцу.

Люся, улыбаясь — от нее исходящему — детству, старалась для меня.

Недужное наше счастье давно испытывало нас.

Приехал туманный Наливайкин.

У печки трескучей он, глядя на Люсю, сомлев, говорил:

— Ребята, как вы правильно всё сделали, ушли в леса и топи вечные, убежали за города. Идеология ваша, она какая?

Защищая свою рыжую крепость, я вышел на ринг:

— Ты, Наливайкин, говорят, еще и Чернокуров? Ты мрачный герой...

Наливайкин ответил:

— Честолюбие торжествует в натуре. Вы как? Что тут? Найди мудрую женщину, с капиталом, светло и неизбежно…

Люся, испугавшись теории ночи, закурив, снова шептала — пела:

— Милая, милая, где ж ты была…

Она выслушала все, что плескалось в душе у нашего гостя. Он хорошо женился…

Наливайкин-Чернокуров спрашивал меня:

— Какая идеология? Старик, придуши совместное с бабой будущее. Подражай, сукин кот, Сибири… соус в рюкзаке — настой для нормальной жизни. Ты как?

Я что-то мямлил. Терялся в кивках.

И тут Люся встряла (как я ее люблю), нитью погубленной, но исключительно верной.

Она увлекла меня ввысь, сообщив нашему гостю:

— В очевидности идеологического плача нет метафорической любви…

— Несбывшаяся, но есть? — спросил Наливайкин-Чернокуров.

И тут я всех защитил:

— Идеологически безнравственный это я. Люся — со мной. А ты, Наливайкин-Чернокуров, не умеешь нас опознать.

Как мы смеялись, вверив себя вечерней рыбалке: я, Люся и Наливайкин. Соус, созданный человеком, прибывшим к месту назначения раньше записанных слов, шел на ура.

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.