m_v_dmitrieva

Category:

И нет тебя прекрасней


Я вспоминаю свое счастливое лето. Оно снится мне иногда. Расползаясь во сне неясными пятнами, дрожит, разбавленный порохом забытья, живой — фантастический пейзаж.

Нет в моем сне запаха полыни, ею мы терли литровые банки, чтобы идти за черной смородиной, нет кислой вишни, нет твоего смешного лица путешественницы вечной: несет меня лиса за синие леса…

Я просыпаюсь и вспоминаю: память звенит, звенит в ушах. Чтобы она не звенела, я закрываю глаза и прижимаю ладони к ушам.

Тем летом мы поехали в деревню. Сняли дом у Дарьи Япальчиной.

Наша хозяйка, хрупкая от старости, с впалой грудью и длинными, как у диковинной птицы, руками-крыльями, почти уже онемевшими, пережив на десять лет своего мужа, полгода назад похоронила дочь.

Вечером мы сидели у калитки. Бабочка терракотовая пролетела… совсем близко. Пахло заречным дымом, скошенной травой и лягушачьим песком. Женщина в синем платке торопилась по деревенской улице: в руках у нее тяжелая сумка, за плечами — детский рюкзак.

Ты сказала:

— Завтра в лес пойдем...

Наша хозяйка пришла нас проведать. Слепо улыбаясь, спросила:

— Привыкаете уже?

— Сидим, Дарья Андреевна, дышим, — подтвердил я.

— Зломарики, — сказала она, охлопывая себя газетой.

Ты засмеялась:

— Фантастические комары!

— Вот-вот, — закивала Дарья Андреевна, — к Людмиле Петровне сходите. Яблоки у нее. Встретила, говорю: придут мои постояльцы, яблок у тебя возьмут. Молока вам? Кенжихиным скажу, утром и принесут.

Мы поблагодарили хозяйку за заботу — за яблоки и за молоко.

Дарья Андреевна медленно сложила газету, донесла ее до кармана своей темной, от мужа оставшейся куртки:

— Таракашка живет у нас. К нему жена из Кабашей приехала. Таракашку выпустили из тюрьмы-то, отсидел. Он здесь, в пустом доме, у покойницы Насти бездетной. Он здесь, эта — там. К нему из Кабашей ездит. С другим в Кабашах живет, уже сколько лет живут: пока Таракашка сидел, нашла себе сожителя… Корову держат, гараж строят они в Кабашах, а водку в рюкзаке она сюда носит, доносится она. Не даст он ей жизни… малого сердца ему Бог не дал… беда, грех.

Я спросил:

— Это Таракашки жена с розовым рюкзаком по деревне бежала?

Дарья Андреевна махнула рукой:

— Чего говорить…

Ты спросила:

— За что же он в тюрьму попал?

— Так тут за что… полюбовника материного живьем в доме сжег. Вот так. Мать-то пила, в озере и потонула. Таракашка, ей не чета, не бутылкой щеголяет, ящиками в себя… все кричал, говорили, на суде: за отца…

Я сказал:

— Насекомое, ничего не зная о здешнем укладе, украшает всякое лето.

— Жизнь получилась такая, — подтвердила наша хозяйка.

Тяжело Дарье Андреевне удаляться от нас: тело ее — как чужое. Идет медленно, шажками осторожными. Пока хрупкая старушка не исчезла за вишневыми зарослями, мы с ней мысленно сосуществовали: легко, с неземной любовью примеряя к себе хрупкий и безыдейный старческий подвиг.

Но вот она исчезла, и в тишине  вечерней деревенской — в нашем воображении — возникла фигура зловещего и беспутного пьяницы-Таракашки. Мы воображали его свирепым и настойчиво всеядным.

Мы не знали, что делать с этим жестоким человеком, которому прошлая его жена, вырываясь из благополучной жизни в Кабашах, регулярно возит в детском рюкзаке водку.

— А в тяжелой сумке что? — спросил я. И сам ответил:

— Закуска. И водка еще. Бутылки две.

Я взял тебя за руку, как тогда на трамвайной остановке, когда ты, не глядя на меня, говорила, что я избалованный мамой мальчик, выросший в приюте для одиноких женщин.

Взявшись за руки, мы пошли гулять. У деревянной церкви, выкрашенной, видимо, недавно зеленой краской, встретили седого, но еще крепкого человека. Поздоровались. Оказалось, Людмилы Петровны муж:

— За яблоками идите. Хрустят и падают, завалило нас, а вы таких яблок у себя в городе никогда не найдете, после наших яблок икота даже у евреев… селедку они едят…

Ты шепнула:

— За яблоками, мой друг! В сады, где нет никого…

Мимо нас, держа в зубах пакет с одиноким пряником, пробежала счастливая собака.

— Гамлет, сука, куда?! — возмутился яблочный муж Людмилы Петровны.

Мы зашли к Людмиле Петровне. Она вынесла на крыльцо корзину с яблоками и пакет.

— В пакете — лук, берите, а то мой все закусывает, закусывает, боржом не пьет, — сказала гордая Людмила Петровна.

Яблоки мы берегли. Мы боялись их растратить: спали, как дети, прижавшись друг к другу, в запахе яблочном. Глубоким сном.

Мы прожили в деревне неделю. Лес подходил к нам, падая занавесом на утренние задворки, звал нас к себе, но мы, будто стесняясь суровой его правды, задержались в яблочном нашем пейзаже.

Солнечная пыль и жужжание Вселенной... Перед холодным полетом любому требуется теплая передышка. Вторую неделю мы прожили так же: мы отсыпались.

Яблоки кончились. Вернув Людмиле Петровне корзину, в которую ты положила тюбик с английской мазью, спасающей от ревматизма, мы снова были одарены яблоками, луком и свежей рыбой, выловленной из тайного озера, спрятанного в недостижимом пока лесу.

Ты сварила уху. Мы купили в местном магазине странной, тянущей в прошлое водки: нету печени? у нас ест и пьет — рабочий класс. Пир на природе, среди разбитных сливовых кустов, среди отяжелевших смородиновых шаров, объятых крапивным протестом.

После ухи, экономя странную водку, мы сидели у печки. Покусанные гигантскими зломариками, смеясь, вспоминали наших московских знакомых. За что же это нам с тобой вдруг выпало это счастливое яблочное лето? Оно снизошло на нас вне всяких лет. Как я скучал по тебе всю жизнь! Как я скучаю по тебе сейчас… я знаю, ты знаешь.

Ранним утром, разве можно в это поверить, страшный Таракашка, убивший сожителя своей непутевой матери, пришел к нам не с пустыми руками. Он возник у нашего дома пьяный и потому — не слишком речистый. Он сказал:

— Дарю для вас.

В правой руке у него лопата, в левой, прижатой к груди, — керосиновая лампа. Глядя на нас глазами бывшего чудесного мальчика, умевшего ловить ужей и помогавшего отцу в работе — там и здесь, Таракашка застенчиво забормотал:

— Моя не приехала. Чего? Этот не впустил… обиды нет, чисто живем. А как же? Чисто…

Я сказал:

— Мы покупаем.

За тысячу рублей мы купили у страшного Таракашки лопату и керосиновую лампу.

Вечером, заваривая чай с мятой, ты сказала:

— Как ни поступи, все к смерти ведет.

Волшебство твоих слов: ты не знала, каким даром тебя наделили.

Мы оба чувствовали, что яблочный наш дом принимает этим вечером и грех чужой, и не наше горе, уставшее прятаться в холодном доме покойницы Насти бездетной.

Застрекотали подступившие к дому заросли крапивы. Сухая гроза, отметившись внезапным рассечением, ушла будто. Мы не спали, вытянувшись на низком нашем лежбище — каждый по отдельности.

Засыпая, прислушивались. Затосковали за сараем, сопротивляясь тайне зачатия, деревенские кошки. Снова тихо. Потом закричала улица:

— За себя! За себя живите! Не могу!

Утром мы решили, что пойдем в лес. Ты сказала:

— Знаешь, а ведь это Таракашка ночью кричал.

Я засомневался:

— Ему зачем? Он деньги получил, выпить есть у него, так чего ему? Водки еще?

Ты вдруг стала чужой, непохожей на ту яблочную женщину, с которой я, даже мысленно, так боялся расстаться:

— Так перед смертью кричат.

— Так уж и перед смертью?

— Так кричат, когда никто не слышит: он ждал, никто не пришел.

Я увещевал тебя как мог:

— Посуди сама, зачем же ему кого-то ждать, если он не бабу эту ждал, ловкую бабенку из мещанских этих Кабашей, а бесплатную водку… а она ему носит. Может, по дурной жалости бабьей, может, боится его. Между мужчиной и женщиной — кратковременно все. Ну, когда трубы горят. Таракашка — манкурт, нет памяти у него. Он душу утопил, сжег и выпил… а ты сейчас зачем-то заново, от детства, сочиняешь его.

Ты сказала:

— Может, и так.

В лесу мы бродили, думая друг о друге, как уязвленные шахматисты думают о давно разобранных комбинациях: светла печаль. Ты напевала, я иногда зачем-то насвистывал. Набрали, в два пакета, маслят. Видели белку: ты замерла, на нее глядя. Я подошел и обнял тебя. Ты уткнулась лицом в ладони и так стояла. Мы оба замерли.

Выйдя из леса, мы сели и закурили. Не глядя на тебя, в кармане твоей ветровки я поймал твою руку.

— Что? — спросила ты.

— Ничего, — сказал я.

Потом мы зачем-то, с каким-то странным жаром, обсуждали биографию Бориса Поплавского, догоняя его жизнь его же неровными стихами.

У калитки нашего яблочного дома нас ждали, насупившись в деликатном молчании, три женщины. Хрупкую нашу старушку-хозяйку держала под руку гордая Людмила Петровна, яблочная наша фея. Чуть поодаль от них стояла тревожная женщина с детским рюкзаком за спиной — жена Таракашки. Мы, не сговариваясь, подмигнули друг другу.

— Здравствуйте, Дарья Андреевна, — сказал я.

— Маслята идут, — сказала наша хозяйка.

Людмила Петровна, не обращая внимания на нашу грибную добычу, сосредоточила внимание на твоих белых кроссовках:

— Сапожки резиновые у меня на четыре размера есть. Чего ж не сказали?

Ты поблагодарила:

— Спасибо. Мы так.

Жена Таракашки, смущаясь, сказала:

— Мой-то заболел. Болеет, да не лечится. Лопату, говорит, Дарьиным постояльцам снес. Тоска у него кругом. Меня нет, он лопату вам снес. Вот деньги назад, если хотите. Нужна лопата, отца его вещь.

— Тужит Пахом, да не знаем по ком, — растягивая слова, сообщила вишневым зарослям гордая Людмила Петровна.

Хозяйка наша вздрогнула от пробравшего ее внезапного гнева:

— Чего от них просишь? Чего от людей ждешь? Какая тебе лопата? Тебе от всех чего: от этого — гараж, так от Таракашки — хоть лопата?

Женщина с рюкзаком упорствовала:

— Хоть лопата. Лопату ему отдайте, деньги вот.

Я пошел за лопатой. В сенях она стояла. Взял я эту никому не нужную лопату, выхожу, а ты плачешь, и женщина с рюкзаком — по плечам себя бьет:

— Какая я для него…

И тоже плачет.

Яблочная фея, Людмила Петровна, приговаривает:

— Рыщешь счастья по калекам…

И у нее из глаз слезы выкатываются, как в сказке.

Хрупкая наша хозяйка тычет в небо пальцем и приговаривает:

— Господь и не такое видал, а всех прощает.

Ты смотришь на меня, и нет тебя прекрасней…

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.