m_v_dmitrieva

Сумасшедшая Анна


Не знаю, когда точно, кажется позавчера, я встретил миловидную женщину.

Ее звали Анна. В бумажном пакете она несла, как выяснилось впоследствии, апельсины для Ольги Ивановны, бодрой фурии, в прошлом – королевы южного рынка, торговавшей много лет и зим грушами, финиками и увядшим базиликом. У фурии не было детей, но был племянник четвертого мужа, который мечтал о ее скором отбытии туда, где ему, как-никак, еще не место. 

Я курил в сквере, поставив портфель на скамейку. Она поставила на скамейку свой пакет. Я посмотрел на пакет, потом на нее. 

Что-то вычислив мгновенно, я что-то быстро в ней разглядел.  Сказал:

– Незнакомка, ты здесь.

Она, поправив берет, протянула мне руку:

– Как хорошо, что вы – лысый, я люблю лысых мужчин.

Стараясь не обидеть Анну, из сочувствия даже не к ней, а к ее осеннему малиновому берету, я засмеялся нежным смехом, как бы детским, пряча в ее холодную ладонь все гласные и грубые свои раскаты: ять, ять, ять.

Я докурил, и мы пошли по улице дальше. 

Как же так получилось, не понимаю сам: я шел с чудаковатой женщиной, нес ее пакет с апельсинами и слушал, что она говорила. 

Она говорила, покорно рассматривая наше ужасное будущее. В голосе ее мелькало то детское торжество, то хриплое волшебство ночи, то удивление от себя самой:

– Вы любите ночные фонари? Я могу долго на них смотреть, но это не любовь, это борьба с несуществующим светом. Не верю, что ночью может быть светло. Это люди придумали искусственный свет.  Он только копия лунного, выдумка людей, живущих не здесь, а в космосе. Знаете, космос… он шустрый, как птица, тюк, и ты уже смотришь в вечность.  

Я, томясь, соглашался:

– И мы – для него.

Она говорила, а я шел и думал о себе.

Часто, не доживая до конца какого-нибудь, как бы захватывающего, рассказа, я спешил закончить разговор с женщиной.  С каждой нормальной женщиной. Я спешил, и он заканчивался: печаль любовная не коробит одинокого духа. Что плоть? Что касания ваши нежные?

Позавчера я встретил сумасшедшую Анну. 

Анна жила на четвертом этаже пятиэтажного дома. В ее квартире существовал, сурово на меня глядя, покойный ее брат – покоритель Сибири. Фотограф постарался: он уловил в покорителе его несносную непокорность. Такие типы существуют для того, чтобы кому-то однажды задать такую задачу, после которой суровые математики будней – уже не жильцы мирового масштаба. Разговор короткий: ты сказал, я сказал, не договорились. 

Не снимая куртки, я сел на диван, вытянул ноги. Анна сняла берет, пальто, сапоги… стала ниже. Она тоже села на диван, мы оба не знали, чем еще порадовать нашу тишину. В прихожей стоял и глядел на нас бумажный ее пакет.

– Смотрит, – сказал я.

– Ревнует, – сказала Анна и пропала, исчезла… ушла. 

Нет, я не испугался, я просто уснул, так как идти мне было некуда. 

Во сне я видел Ольгу Ивановну, фурию, возмущенную содержимым пакета:

– Некрасивые гибриды, советский джекпот. Я говорила, что на Борисовской апельсины, а ты на Ушакова. На Ушакова не апельсины, а херовое счастье… 

Проснулся я от того, что Анна снова появилась. Она сказала:

– Сейчас я тебе погадаю. 

– На всю жизнь? – спросил я.

Она сказала:

– Куда там. Думаешь, я сумасшедшая? Вижу, ты – сам от себя, она – от тебя и от себя. Я тебе погадаю на месяц ноябрь. Соглашайся. Без согласия не будет гласа магического… жена собаку вашу не усыпила. У Бобки юркого – будущее любовное:  уколы, массаж конечностей, капли в глаза. Будь сейчас не там, а здесь.

– Где это там? – спросил я и снова увидел ее сибирского брата. 

Тот, не меняя выражения лица, телеграфировал:

– Жди, сука. Порву на куски. 

Бывают же такие настырные особи, с того света на живых наглядеться не могут.

Анна, спасая меня, ответила на телеграмму:

– Шура, не мешай. Ты его совсем не знаешь. Может, это не он меня обидел, а я его слышу.  В нем живет тихая погода, но к нам она безраздельна: среди нас – не осуществляется никак. Прости. Жена от него ушла… ушла какая-то Варя… с Ниной все случилось наспех, книжками обменивались, гуляли на дне рождения у детективного мастера, слезы, тошные слова про ласточек, что мы – навечно…  

Показав брату шиш, я сказал:

– Какая ты, оказывается, бессердечная ведьма. Братец твой – вурдалак, а я здесь случайно… на берет засмотрелся: пьяный был, дорогие товарищи, нет спросу с пьяного.

Анна, раскинув руки, затанцевала по узкой комнате:

– Листопад, листопад, карта гладкая, лети в руки. Выйди, судьба, к человеку сердечному.

Замотала меня утренняя тишина. Ласточкой мелькнул уходящий год: в нем так настойчиво билась моя единственная правда. 

Думал, никого больше к себе не подпущу, пройдусь под фонарями ночными, увижу тебя… когда-нибудь увижу, в памяти буду, буду с тобой. Бобка останется с женой.  Их забыл, тебя, видишь, все еще забываю.

Мы пили кофе в маленькой кухне. Молчали. Она обнимала свои колени, как девушка, не имея стыда плоти. Я хотел по совиному что-то ей нашептать: про японский дух и японское чудо. Да поймет ли она? Нет, не поймет. А у меня – новый синтез уже имеющихся моментов. Пережил я свою любовь… хотел и смог.

Я спросил:

– Где же карты? Ты хотела накинуть счастье на прозрачный ноябрь. Или беду к ноябрю подверстать. Какую? 

Анна, родная моя душа, сказала:

– Да ну их. Эти символы, что они, могут только казаться. Снег придет, все очистит. Жди снега, любимый… это не я тебе говорю.

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.