m_v_dmitrieva

Наследники Гудибраса

Наследники Гудибраса

В декабре в поселке городского типа, возникшем еще в самом начале советской власти и названном Василиадском, в честь местного героя-большевика Василиадиса, грека по отцу и по матери, произошла престранная история. Увы, мы обязаны сразу предупредить нашего читателя, история эта ничем не кончилась: ни плохим не кончилась, ни хорошим. 

Она не кончилась и чем-то средним: чем-то таким, что мы затрудняемся описать, но только прибавим, что это среднее, возможно, имеет нечто общее с физиономией человека, потерявшего надежду на возвращение былого достоинства.

Началась она с того, что представитель чужеземного народа, безбородый дворник Генка, тоскливо заметил своей жене, безмерно опечаленной пятой беременностью:

– Снега нет. 

Жена кивнула, посмотрела на небо и сказала:

– Ай, Генка, у меня больная нога. 

Генка не возражал:

– Больная… ты вся, умом не живешь. 

Жена сказала:

– Провались ты сейчас, папаша многодетный. 

Тут выглянуло солнце. Василиадск, опекаемый светом, преобразился. Люди и улицы будто ожили. 

Гонцом неловким побежала со двора жена водителя Посихонина, тучная дама по прозвищу Мамка Свистуниха. Ничего обидного в этом прозвище нет. Дадено оно жене печального Посихонина за доброту и чрезмерную разговорчивость. 

Она бежала в магазин, чтобы сообщить своей подруге – продавщице конфет и одиноких пряников, что сын ее, разведчик Степка, нашел себе в Москве жену, и вот сейчас он везет ее в Василиадск — для знакомства с родителями. А подарков-то накупил, вино приобрел элитное, верблюжий сдюжил плед и что-то говорил про оливковое масло.  

Тем временем задули попутные ветры, и день следующий наскочил на жителей Василиадска с таким очумелым напором, какой могут произвести только морские разбойники, внезапно напавшие на тихий остров. 

Утром разведчик Степка, сын водителя Посихонина и жены его, домохозяйки неугомонной, шел по главной улице Василиадска, носящей имя подпольщика Реписухина, издателя листовок «Братья, на шкуре нашей сидит кровосос!».

Шел он один и был задумчив. Шептались, глядя в окна, жители поселка: «Невидимая, слышь, баба у разведчика Степки, как ему и надо». Кто-то даже хихикал, забыв о том, что богиня приходит к каждому смертному, спускается в целительный сон. Так не всякий богиню потянет, многие смертные от такого явления стремительно пугаются, заливая огонь вином. Не опознают, выходит, такие подарки судьбы. 

Кому как надо, а мы посторожим…

Красиво, не шибко стесняясь, шел разведчик Степка. Ему скоро надлежало отплыть в ту страну, где он будет совсем иным человеком. Беспечная радость детства чирикала в пейзажах знакомого ему Василиадска.    

Вот одноклассник Кокошин узнает Степку, радуясь сдержанно:

– Степан, ты только намекни: мы бросили там якоря?

Шаткая от старости учительница начальных классов обнимает отличника Степана, уже почти дошедшего до двора своего детства:

– Приводи свою жену к моей невестке в гости, Степа. Невестка, брюнетка, готовит монгольский соус, вчера купила самоучитель французского. Сын Нефедова украл у иностранца губную гармошку. Ты помнишь идиота Нефедова? К нам приезжали иностранцы… искали в болоте какую-то особенную лягушку. Нет им здесь добычи. Только Сереброва Надя была особенной, да? Царевна… укрылась в вечных мирах. Степа, ты наступай на врагов… так наступай, сынок, чтобы они ударились в бегство.

Степа кивает, обнимает учительницу, и даже целует ее в старую вязаную шапку. Ему все мило здесь, так как он теперь – не здешний. 

В квартире родителей пахнет жареной курицей. Стол накрыт торжественно. 

Отец в чистой рубашке, мать смотрит в окно:

– Идет!

Обнимаются. Все довез Степа, сын водителя и домохозяйки: вино приобрел элитное, верблюжий сдюжил плед, масло оливковое – две бутылки, самого первого отжима. Только жену не привез. 

Сели за стол. Выпили по первой. Отец молчит. Мать смотрит и жалеет:

– Надька Сереброва тебе была не хороша… а эта, значит, хороша.  Москвичка. Брезгует деревенским нашим наследством.

– Мы – люди простые, – изрек, не глядя на сына, водитель Посихонин. 

–  Зачем в соплях храм городить? Какие мы простые? –  возмутилась Мамка Свистуниха.

– Чего? – спросил отца Степка.

– Да… так это, – смутился Посихонин-старший. – Мать, что ли, не знаешь? Нервы у нее. Вбила себе в голову какие-то немыслимые вещи. Ты, Степа, как живешь, так и живи, а мы – наследуем Гудибрасу, как Бладуд, основатель города Каербадум. 

Выпили отец и Степка еще по одной. Мать метнулась на кухню. И оттуда кричит:  

– Сокращенно этот город называется Бад, и в нем бани с бассейном, и соляные кабинеты, существующие, едрить вашу за ногу, для поддержки неугасимой дыхательной жизни.

Водитель Посихонин застенчиво улыбнулся:

– Мать всегда у нас впереди всех, а у меня в Болгарии такая богиня была, спортсменка. В песках мы с ней смеялись, это я во сне только помню. Умелая дама, без слез жила – все в удовольствие ей: я уезжал, сувениры купила – мешок коробочек всяких: с черепахами, с медузами, с морскими коньками, крем вишневый для рук… говорит, жене отвезешь, а? Такие бывают у моря почетные экземпляры… а что теперь?

Разведчик Степка притих. О сокровенном говорит папаша, но не о том  говорит… не то… 

И решил Степка-разведчик, что уйдет он таким, каким его здесь, в доме родительском, не ждали. Уйдет без объяснений. Тихо. 

Мать жалко. Еще раз он ее обнимет, без почета к памяти короля Лира.  Не зря же разведчик ехал в поселок Василиадск. Не в Каербадум, едрить вашу за ногу, он ехал. 

Мать, вынося к столу жареную курицу, спросила:

– Степка где? Покурить вышел?

Водитель Посихонин спросил в ответ:

– Ты чего разносишь по всему поселку, что сын у тебя – разведчик? Что женился сынок в Москве на какой-то изумительной даме, любимой дочери лягушачьего дипломата. Зачем, старая, чудеса для болота плетешь? 

– Ты мне брось, болгарский изменник. Кто же он? Если молчит? Коряга, что ли? – защищалась Мамка Свистуниха.

Они смотрели друг на друга, и не могли насмотреться.

– Нам, мать, пора, – решил водитель Посихонин.

– Мне страшно от любви низкой, – сказала Мамка Свистуниха.

Муж ее был непреклонен:

– Пора отчаливать. Нечего больше раздавать. Тебя любили за щедроты твои. Как выдохлась, так лодка одинокая – вся твоя.  Поет страшная тетя о нищем сыне, о нерожденной дочери.

Мамка Свистуниха спросила:

– Дочь живет в Кариции?

– Нигде нашего адреса нет, закрываем источник, – решил водитель Посихонин.

Они исчезли, эти трое. В бесснежном испарились декабре. 

Потомки и последователи Василиадиса и Реписухина искали их тщетно. Кто-то даже утверждал, что видел, как Степка-разведчик, подогнав к двухэтажному дому с волшебными эркерами черный внедорожник, загрузил в эту вечную машину родителей и четыре сумки всякого хрустального барахла. 

Отчалили Посихонины, с заездом на кладбище, с визитом к могиле осевшей, в которой царевна здешняя, Сереброва Надя, уже никак не определялась. Степка-разведчик, приникнув к любви неутешной вечной, прямо оттуда, с василиадского кладбища нищего, унесся сам и родителей унес. 

Такая история. Ничего в итоге определенного. Известно что?  Опустела квартира водителя Посихонина. Дверь прикрыта, но не заперта.  На столе праздничном и чистом лежит книга странная– «История бриттов» Гальфрида Монмутского. 

Читателей ее – смутой вековой смыло. Записка, говорят, на могиле Нади Серебровой осталась. Непонятная. Ее дворник, инородец Генка, вслух прочитал: «Юноши поделили между собой остров».

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.