m_v_dmitrieva

Category:

Путешествие в Калязин

Как-то весной, в мае, довелось мне побывать в Калязине. Поэт, чтец на публику и любитель выпить, попросил меня об этом путешествии. Взяв на работе три дня за свой счет, я поехала в город Калязин. 

Мой приятель, Федор Степанович, назовем его так, был человек скромный: он обладал некой суммой нераскрытых дарований, своих и не своих. 

Нераскрытые дарования тревожили его бессмертную жизнь. Конечно, он старался, делал вид, что и ему бывает весело и радостно от какого-нибудь пустяка. 

Например, на автовокзале он купил мне бутылку апельсиновой воды, сообщив, что знает о моей привязанности к апельсинам и всему апельсиновому:

– Варенья земляничного хочешь?

– Хочу.

– В Калязине, у маньяка сексуального скромного – у отлетевшей старухи, скопились шесть банок земляничного варенья. Потемнели, Машка, ягодки в подвале. Старуха нам – водочки слегка: кушайте, не подавитесь. Мы ей, здрасте вам, умная бабуля. Наливает старушка по первой. И тут мы, осушив, вкатим ей из Мандельштама: из блаженного, певучего притина к нам летит бессмертная весна.

Обомлев от нежности Федора Степановича, замечаю:

– Зверю нет притину, он свободен.

Федор Степанович бежит от меня – курить.

Еще немного расскажу о нем, человеке умном, застрявшем, еще в молодости, в непутевом изломе – в хрустящей от беды суматохе собственной жизни. 

Пил Федор Степанович чуть ли не с детства. Ощущая, что живет в нем талант поэта и чтеца на публику – звонаря словесного гордого. 

В Литературный институт поступил, сшибая есенинские буйки. На третьем курсе его отчислили за беспредельное неповиновение системе высшего образования: за сквернословие на лекциях (так, чудачества молодости, проехали и это), за прогулы, за беспорядочные связи с какими-то сумасшедшими лаборантками, за кражу книг из библиотеки. 

Все до поры фиксировали. 

Когда пришла она, эта пора, вспомнили папу Федора Степановича, Степана Федоровича, зачем-то угнавшего в молодости велосипед: яблоко от яблони, и так далее…  

Отчисленный и заклейменный на трех собраниях, Федор Степанович женился на самой старательной студентке Литературного института, на Прасковье Гладилиной. Огорошил всех. 

С тех пор жили, и для меня – до сих пор живут, Прасковья Федоровна и Федор Степанович, неразлучные в созданной ими картине мира – разнообразной на двоих. 

Она, верю, все еще трудится редактором, там и сям подрабатывая смиренно. Он, любя ее и к ней возвращаясь, все время куда-то бежит: то на берега Оки, то по Волге катится. 

То вдруг звонит и просит:

– Вышли, Паша, три тысячи на билет.

Прасковья Федоровна, как всегда, окрепнув наново духом, высылает мужу три тысячи на билет. 

Сегодня, когда нет уже Федора Степановича в живых, я вспоминаю его тихие метания на улице Забелина, в куцем сквере – у памятника Мандельштаму. Он туда частенько хаживал, делал вид, что пьянел – от красного и белого.

Увидев меня, отработавшую свои тома и подшивки в исторической библиотеке, Федор Степанович, сатирически заземляясь, тихо голосил:

–  От, литературная штучка идет. Библиотека, как акушерка, сзади утюгом наплывает.  Сверкающая матка, напутствуй... 

Стращал меня Блоком.

Федор Степанович обнимал себя за щеки, а потом просил:

– Прости… сероглазая девка.

Бывало, если Федор Степанович обживался в сквере один, без нечаянных, помятых ночью, спутников, и пил один, я, позвонив Прасковье Федоровне, сопровождала его до дома.

Она же, утешая мужа, парила над бездной:

– Федя, мы же летом хотели в Калязине дачу снять, у Светки твоей, которая стихи километрами вяжет… клади, Маруся, его сюда, на бабушкину кроватку. Зачем он к тебе на ночь глядя в сквере прилепился? 

Ну как. Раздражал меня, скажу честно, Федор Степанович. Выбрал место для упрямой пьянки – в самом центре Москвы. Обозначился в нем твердо. Зачем? Нежился бы в стихах у домовой своей калитки. Поближе к жене.

Едем в Калязин. В автобусе Федор Степанович в окно смотрит. У меня телефон мобильный разрывается: звонят те и эти, рабочие дела. 

Проезжаем, медленно, укромные пейзажи, строительный рынок проезжаем. Подмосковные города, а потом – как на свободу вырвались. 

Зашуршал Федор Степанович пакетом, глотнул из узкого горла. Сказал:

– Ты не думай, ты в сердце есть.

Я ответила: 

– Брось, Федор Степанович, дурака валять, я же с тобой еду. 

Он рукой прикрыл узкое горло бутылки.

В Калязине Федор Степанович звал Чехова и стремился в библиотеку.

Мы приехали вечером, библиотека была закрыта. Волга и смородиновая быль нашептывали нам какие-то тайны Страдивария: рукописные ноты, девушки, обомлевшие слушатели… комары и сувенирный мармелад. Облепиховый. 

Утром еще предстоит. 

Федор Степанович, зайдя в местный магазин, купил две бутылки водки. И сала.  Я, повертевшись в магазине тщательно, купила то, что выбрал Федор Степанович, и еще всю память об этом вечере. 

В гостинице, в номере вполне европейском, разделенном на двоих крепко, мы уснули. 

Уснула я, выпив за упокой жены вечной. Но не спала.

Федор Степанович всю ночь пил водку и минеральную воду. Ел сало с помидорами, молился второпях, нагнетая космические связи. Выходил курить на балкон и говорил:

– Ты хотела приехать сюда… любимая, ты хотела, я исполнил.

Утром приехали знакомые поэты, барды из Твери. Их упорные жены, и еще один незнакомец, молодой житель Калязина – владелец катера. 

В катере, устраиваясь по бортам, шумели, говорили о Прасковье Федоровне. Какая она, эта женщина, была мудрая и талантливая:

–  Она для Феди – подложка жизни. Мужа берегла… от всего берегла, чтобы не скользнул в цирк, в мясное болото, чтобы бочком по тротуару шел, так надо, им не понять… 

Им не понять.

Плакали. Федор Степанович прослезился, а потом – катер завелся. 

Полетел катер. Калязин – на глади водной, между божественным кладбищем и рациональным наветом.

На колокольне нет жизни сказочной, но есть она в отражении – в реке бесконечной. 

Федор Степанович, достав из рюкзака урну с прахом жены, нацелился в прошлое — с гвоздичным букетом:

– Отпускаю. Иду…

Все молчали.

Ветер вдруг подыграл, усекая метафору встречи. Чей-то смелый голос воскликнул:

– За вечную жизнь… Прасковья…

Федор Степанович, отдав Волге прах женщины, ставшей ему всем, ослаб. Утешился, на меня глядя:

– Надо ехать куда-либо. 

За пепельным наваждением любовным – цветочные красные головки, Федор Степанович признался пейзажу:

– Любимая, здесь – люди. Вещи твои, твоя одежда… 

На поминках он, махнув рукой, снес со стола бутылку минеральной воды.

Я сказала:

– Мы разберемся.

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.