m_v_dmitrieva

Category:

Внучек нашего дома


В марте нашелся на нашем чердаке старый альбом. Вечером, за чаем, мы рассматривали фотографии: удивлялись красивым лицам. 

Как же, черт возьми, хорошо там, где нас нет. 

Наплывает от живущих к умершим смешная любовь к прошлому, почти зависть. 

Они, эти те, любившие нас произвольно и как попало, живут теперь в тамошнем спокойствии чудном. Не мозоля глаза, они являются для нас образцами рыцарства, гениями своего ремесла, музами верными для элементарного труженика: для всякого человека, изувеченного монотонной и крепкой работой.  

Мы – здесь еще. В доме с камином, с темной кухней, окном выходящей на узкую веранду. 

Единственная полка нависла над упрямым – в своей вековой убогости – обеденным столом, когда-то вступившим в открытую связь с двумя вверенными ему объектами: с пузатым чайником, уродцем,  боками  обреченным на красный горох, и с мутной хрустальной солонкой. У окна – старый буфет, на вершине которого, упершись головой в потолок, живет керамический, с отбитым клювом, страшный голубь. 

Страшен он тем, что всех пережил: и деда, и дедову сестру – тетю Любу, и вязаного медведя, однажды летом разорванного соседским псом в слюнявые клочки. И Николая Максимовича, приезжавшего к нам почти каждое лето. 

«Сельское кладбище», картина Николая Максимовича, написанная им в каком-то советском году, стоит в комнате тети Любы. 

Завернутая в газеты, она давно живет, о себе не напоминая, за швейной машинкой. В старых газетах прикрыто одиночество Николая Максимовича, похороненного, без душевных оповещений и без всепрощения христианского, творческого, не на сельском, на городском кладбище. 

Он хотел, чтобы его похоронили на сельском.

На сельском кладбище — никто для живых не знатен. Здесь всякий у любви незаметно как бы столуется: ушедшие в мир иной, радуясь вечной свободе, перешептываются в густой траве. 

На сельском кладбище упрямые комары летают в светлых березовых мечтах. А на городском – иные выходят прятки.

От Николая Максимовича, друга нашего деда и бывшего мужа тети Любы, впопыхах сбежавшего от нее к Генриетте Вадимовне Апраксиной, в молодости умевшей танцевать социальные танцы в умеренно быстром темпе – буги-вуги без акробатических излишеств,  нам досталось еще одно скромное и навязчивое наследство – внук Генриетты Вадимовны, актер и алкоголик Витюша Мыльник. 

Николай Максимович, спасибо ему сердечное, считал Витюшу своим внуком. Привозил его на лето в наш дом. 

Тетя Люба, отпустив бежавшего мужа, любила его навечно, со всеми его жестокими выходками. Для него жила, все про него понимала: «Куда же мне с ней, с красотой его порешившей, воевать».  

Принимала наша тетя бывшего мужа всегда. Наш дом – ваша природа. Без Генриетты Вадимовны приезжал в наш дом Николай Максимович, это само собой, но с Витюшей. С придурковатым этим Мыльником. 

Сегодня Витюша снова гостит в нашем доме. Ему за пятьдесят. Он бросил пить. Снялся в двух кинокартинах. Женился. 

Наш гость свою женитьбу определил как подвиг: «Влип случайно, но метко. Гуди-муди, малышок, не сотрется!»

Жена у Витюши – чистый кактус: самостоятельная личность. В городе – дела у нее: сверкающие цинизмом разговоры о немощных мужичках, прижатых в женитьбе к казачьим лампасам. Получивших от Ставрополя до Санкт-Петербурга – от содержательной жениной фаты – чистый фарт: капкан холодный, боль и свободу духа.  Чего надо еще? Ты женщина или что? Стереги мужика – позволяй шашлыки, работай на деньги.

Витюша Мыльник в этом марте, временно одичав, сунулся к нам «за колокольцами весны». 

Глядя в туман и крестясь, он каждый вечер ходил в баню. Шептал рифмы, иногда примыкая к футболу: «Победоносцы хреновы… не загнали?» 

Писал Витюша стихи, аккуратно занося в блокнот надиктованные музой строчки. Перед сосной, прикрывшей нашу веранду, он декламировал из Евтушенко: «Мы были рядом в том походе. Все говорили, что она и рассудительная вроде, а вот в мальчишку влюблена».

Зудел Витюша Мыльник ночами, теряясь, как и мы, в нашем доме. Дышал невыносимо, тревожно, борясь с отчаянием брачным: «Такая ж баба, как и все». 

Злое дыхание… бессмысленность всякого существа.

Мы с Трещеткой, это моя кошка усатая, ей уж за десять лет перевалило, проклиная визит Витюши, терпели его нахождение здесь. 

Внучек нашего дома – гремучник нашей судьбы. 

К нашему отрицанию чужого внучка присоединилась Наташка Романова, первая моя любовь. У нее в нашем сельце скромном – свой магазин. Закрыв кассу, надев, как на праздник, брусничное платье, она – через два на третий – приходит ко мне вечерами. И выпивает со мной. 

Я ни разу, вот удивительно, ей не солгал. Не обещал, не развлекал, не уводил от реальности сельской. Говорил и знал: «С тобой я здесь живу. Только с тобой». 

Что для меня хорошо, для нее – не очень понятно. Нет, не дура она, но тоже, как и я, мечтает, поникнув над рюмкой: «Какая я дура!»

Чистоту дома нашего, память о нем, Наташка блюдет. У нее перед ушедшими из этой жизни – пиетет.  Ничего не выбрасывает, перемен не жаждет. Белье купила, два комплекта. И это всё.  

Наташка Романова – жена моя. Красавица в прошлом, она меня, нынешней выступить не испугавшись, от себя, утлого бережками, навечно бережет.

Шурует в марте нашем чужой внучек, Витюша Мыльник. В отрешении лукавом и лживом – от редиски до алкоголя – является иногда такая, простите, тля.

Наши умершие говорят: весьма подозрительный этот внучек Витюша, хоть и усвоен нами без борьбы. Выстраивается этот тип в истории нашего дома откровенным ночным аферистом: играет с нами как нашенский герой-любовник, а сам – мертвец. Вурдалак, разрушитель брусничного счастья. Виктор, северный малыш. Витюша – внучек….

«Виктор, северный малыш, – говорит с того света страдалица тетя Люба, – прими на расстоянии, не вертись иначе, нашу хилую христианскую любовь. Мальчик, иди же на хер». 

Сидим мы с Наташкой Романовой вечером. Альбом с чердака достали, листаем. Она свое брусничное платье, аккуратно его сложив, отнесла в комнату тети Любы, в шкаф поместила. В халате сейчас сидит – напротив меня: старушка моя, совсем передо мной молодая…  и так она светла сейчас, вне всякого иного, поймавшего ее в этой жизни, значения. Родная моя жена… никогда ни о чем меня не просила.

Витюша в бане, мать его, застрял.  Чего-то самогонного там, в одиночестве, глумляк этот покладистый, на душу принял. 

Слышим, выходит внучек во двор.  Вслух навертывает и про себя укладывает – в тетрадку. 

Вышел – перед нами. А закричал на всю нашу деревню: 

– Жизнь заканчивается смертью! Всякая жизнь! Всегда! Прогнешься? За то же самое? А ты – кто ты? А… дом держишь, мужик. Держи свои виражи… прогнулся, сука, она тебя с любым переживет… не имеет баба постоянства. Вот я сейчас, представь, к ней подгребаю – нет тебя здесь, ты где-то там… я войду, а тебе здесь нет, а она мне: «Постельку постелить, барин?»

Наташка, как птица волшебная, искру из глаз метнула:

– Сокол ты наш певучий, что же тебе померещилось в слезах…

Я требовал от жизни исключительно словесного дара:

– Негоже, внучек бесконечный, одному в бане зашибать. Ты лучше в доме нашем усердствуй. Чего почини, из электричества там, или чего. С нами отужинай. А мы поглядим. 

Внучек, сложив шалашом руки, приник к детству навечно:

– Жизнь, братцы, заканчивается смертью. Задушил бы всех вас, и покойников ваших, здесь шустрящих. Билетик в бессмертие купили? Я умираю, а вы живете… вам, значит, дорога, а мне – везде вечный склеп?

 

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.