m_v_dmitrieva

Categories:

Дом отдыха в Рузе

Дом отдыха в Рузе

В детстве я хотела поехать с родителями в отпуск. К морю, например. Или к реке. 

В городе Ульяновске, в котором мы с родителями жили, две реки: Волга и Свияга. Ехать к реке, получается, как-то глупо: считай, к реке ты уже приехал. 

На Свияге мы с мамой ловили рыбу. Моя мама, это я понимала и в детстве, человек особенный, не как все. 

А какие – все?

Чужие мамы были детские. Они были сродни, как я тогда думала, настоящему детству, счастливому и, увы, не моему. 

Чужим мамам нравилось печь пироги с капустой, пропускать через мясорубку лук и добытую в очередях говядину. От них не пахло, но веяло чистыми простынями и налаженным бытом. Какими-то рабочими папами от них веяло, накоплением постепенным, уверенной поступью будущего: всё — ради детей. 

Конечно, я мечтала о таких вот, самых простых, родителях. И одновременно удивлялась своему везению: мои мама и папа – не как все. 

Они — не такие.

Мой папа все время что-то создавал на кухне: эскизы костюмов, декорации, копии для музея Ивана Гончарова, по лекалу, по бумаге, состаренной марганцовкой. Мама ему читала. Иногда они ссорились. Бывало, ссорились так, что я пугалась: почему мои родители так окольно и убористо подбираются к такому публичному делу – к театру?

Совсем не детская моя мама любила ловить рыбу, играла в шахматы, с говядиной в нашем доме было плохо. Из Свияги мама вылавливала подлещиков – звенел звонок на донке. Я смотрела на мутные воды Свияги с ужасом, плавать я тогда не умела: только ступи – уходишь в илистое зыбкое дно. 

Я представляла, глядя на себя с какой-то вечной, упорядоченной во все стороны зеркальностью, что вместо мутных вод когда-нибудь примут нас прозрачные воды отдыха. Заслуженного и внезапного умиротворения. 

Откуда я этими пошлыми представлениями запаслась, не знаю. Видимо, Гоголь, прорываясь из итальянских пейзажей, что-то мне таки нашептал.

В нашем доме пахло темперой, книжной пылью, собачьей шерстью и жареными пельменями, килограмм – за рубль сорок, сотворенными в советском потоке из муки, хлеба и жирка копытных братьев наших меньших. 

Иногда – редко, но метко – в нем пахло сырокопченой колбасой, извлеченной из посылочного заветного ящика, собранного моей бабушкой, маминой мамой: из Подмосковья – в Ульяновск, с любовью. Чаще, но тоже – не каждый день, пахло в нашем доме кальмарами.

В советском детстве, а я о нем и пишу, бывали такие чудеса. Мясо млекопитающих надо было доставать: за ним надо было даже охотиться. А щупальца молодых кальмаров, нечаянно завезенные в город Ульяновск, почти никто не покупал.  Как и кабачки. Почему-то считалось, что кабачки – еда нечеловеческая: так, свинячье разбавленное пиршество. 

В нашем доме жили тараканы: с ними время от времени боролись, но они предпочитали не сдаваться.  Плевали они на шахматные партии и на чтение вслух: от Сервантеса до Бергмана – на очень узкой кухне, окнами смотревшей на детский дом.  

Все окна нашей однокомнатной квартиры смотрели на детский дом. И я, слушая в обычный выходной день пластинку — «Алису в стране чудес» или «Голубого щенка», сопереживала детдомовским волшебным детям, выводимым на прогулку в одинаковых коротких пальто – морковного цвета, с капюшоном, добавляющим рост, с остреньким морковным верхом. 

Сопереживая этим странным детям, я думала: «У меня, как и у них, нет нормальных — по росту -- колготок, но у меня есть пластинки, есть театр, есть самые ненормальные родители».

Выстроившись в ряд, морковные дети, видимо, подвергаемые перекличке, через три минуты рассыпались по двору детского дома – абсолютно безжизненному, без единого деревца в пределах клетки.

Моя мама знала тайны шахматной игры, я же долго этой игры сторонилась, мне нравился журнал «Юный натуралист». 

Я любила журнал «Юный художник»: Левицкий и «Смолянки», Веласкес, Гойя… Боровицкий. Нильс с дикими гусями и страшный, но смешной Гоголь: то смешной, то страшный…  

Мамины шахматы – деревянные шахматные фигуры – пахли лакированной загадкой, намекали на продолжение возможных партий… 

Мои родители служили в театре.

Летом театр гастролировал. На гастроли меня брали редко: всего три раза.

Один раз – по Ульяновской области: я спала на теплом плато автобуса, уткнувшись в самую нечистую в мире подушку. И никаких мыслей о иной жизни… только радость: меня взяли в путешествие, в театр... он пахнет дорогой, будущими (воображемыми пока) груздями-скрипунами и возвращением домой. 

Второй раз – гастроли в Тамбове. Третий, вы не поверите, в Таллине. Меня оставили в номере, на целый день: я кормила чаек, утешаясь своей будущей красивой жизнью. В том, что жизнь моя будет красивой и радостной, сомнений не было.

На следующий день мы гуляли с мамой по городу: башня Толстая Маргарита, ратуша в какой-то чужой истории, не нашей. Мы ездили в зоопарк, а в это время, как выяснилось потом, распались в труппе ульяновского театра две семьи, три зародились, и пошла, кривя душой, наново бытовать чужая симметрия… 

Моя мама, молчаливая женщина, в конце 1980-х поехала со мной в дом отдыха, тихо входивший в советские подмосковные облака.

Дом отдыха в Старой Рузе.

Сбылась, получается, моя детская мечта: об отдыхе отпускном, если не у моря, то у реки. С мамой.

 Приехали мы с мамой в Старую Рузу на двенадцать дней. Нас поселили в корпус, самый дальний. На обед – говяжьи мозги. Это, знаете, очень вкусно. Я записалась в библиотеку: бравый солдат Швейк смешил меня, спасая от начетничества праздных, таких реальных и смешных театральных деятелей. 

Над говяжьими мозгами царил Царев, а Швейк смешил, напутствуя: «Текст не требует весны или осени, дожив до отдыха или до еще чего-нибудь».

В номере, сойдясь с текстом Гашека, я решила: мама сюда приехала ради меня. Я, канючила, просила: «Давай, мама, поедем на лодке». 

И вот мы, оказавшись в тихой лодке, отчалили от коряг. Вдруг и впереди, распухнув на нечаянной мутной глади, обозначился страшный трупик. Как оставить весла? Мама, зная все мои нервные сценарии наперед, сказала:

– Не бойся.

К нам, продолжая мутные ивовые пути, приближался труп нахального поросенка. Он плыл, вскинув над самим собой лиловое пузо и свои притихшие в кармане Рембрандта тухлые копытца.

Чудача смертью, он мечтал о встрече с кем-либо. Поросенок вдруг принял на себя всю вину за нечаянных нас, внезапных постояльцев дома отдыха в Рузе.

Как металась и плакала я. Вечер и ночь промелькнули в страданиях подростка. На следующий день, утром, мы уехали из дома отдыха в Рузе. Мы стремились в Быково, где моя бабушка, трудясь над холодцом, умела оживлять поросят и трудных подростков… она, заваривая кофе, растворяла любовью все наши нервные загашники. 

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.