m_v_dmitrieva

Categories:

Театральный роман


Еще одна неделя, даже больше, самоизоляции. Отчет начну с сегодняшнего дождя.

Дождь шел почти весь день. Проснулась я поздно, около полудня, разбудил мобильный телефон. Звонил А. П. 

Я сказала:

– Привет, дождь идет…

А. П. сказал:

– Ну понятно, это Пушкин – всегда в дождь гуляет, а ты спишь…

Я ответила:

– Так у Пушкина – цилиндр, он в цилиндре гуляет.

А. П. засмеялся:

– Неудобно спать в цилиндре, вот он и гуляет. 

Говорили мы около часа. Вспомнили даже пресловутого деда – героя новостной ленты, сдавшего внука, увлеченного безмятежной весной, за нарушение режима самоизоляции: за вычурный – на фоне всеобщего дистанцирования – контакт с противоположным полом. 

Во время нашего разговора я сварила кофе, пришел за порцией душевного равновесия Том Котомкин, умный кот. 

Уткнулся серым лбом в мое, свободное от мобильного телефона, ухо. На минуту включил кошачий моторчик – «трыкалку», потом, приникнув с любовью, затих.

Карантин идет, думаю, как по маслу. Душноватые рабочие дни, переходят в рабочие ночи, бегут: редактура второго тома булгаковской библиографии, источники, выявление лакун, статья, переписка с коллегами, теперь – вторая статья. 

Между – разговоры с родителями: папа после долгого перерыва снова пишет картины, да какие. Еще разговоры с работающим в Москве сыном, о котором я волнуюсь (иногда – упрямо, до слез). 

Конечно, я волнуюсь аккуратно, чтобы сын на меня не слишком за это волнение сердился.  Но он все равно сердится на меня, так как в распределении текущей жизни, как известно, все измеряемо минутами и веками: он – мужчина, а я – мать.  Никаких возражений. Возражения не принимаются.  Лапки вверх, кивок и поворот…

Сегодня я решила: буду читать и есть мандарины. Оставлю в покое Булгакова и зеркала советского литературоведения, не буду выдумывать очередной рыбный салат, не прикоснусь к плите, требующей: «Помой же меня… не запускай дела домашние, и себя не запускай». 

Что могу сказать? Стараюсь. Не запускаю, но иногда, само собой, увиливаю. Что меня отвлекает? Книги, конечно. Разговоры с собой, в моем возрасте – вполне простительные, и это разъяснение о возрасте, увы, не пахнет кокетством. Так ведь, а как иначе…

Весь день читала мемуарный роман Е. В. Гришковца «Театр отчаяния. Отчаянный театр». Электронную версию этой книги я купила для А. П., когда-то – жителя города Кемерово. Сама начала читать, по трем причинам. 

Первая причина – мое недоумение. Автор мемуарного романа подвергнут какой-то странной критике, каким-то неловким, скажем прямо, нападкам со стороны тех, кто дает всей стране уроки литературы, с непременной идеологической – сатирической объектностью, как бы изящно (на самом деле – вопиюще топорно)  разрушающей личность «нагловатого» – известного литератора, конкурирующего с этими популярными педагогами в суммарной любви читателей,  в финансовой ее части. 

Эти популярные педагоги, словесникам так просто не затрешь, забывают почему-то, что объект нашего внимания/исследования – мемуарный роман. Он связан с предметом – с проблематикой, находящейся в рамках объекта.  

В рамках объекта бытует чистый театр, путь к нему проложен через «радикальное изменение позиции автора», через влияние на эту позицию социальных и этических условий. А ведь хороша, согласитесь, композиция этого долгого, как бы мемуарного романа: от детской как бы скуки до осознанного возвращения к детству.

Другими словами, заочной оценки художественного текста на самом деле нет. Критик, резво голося и в оценках заочных расцветая публично, себя мгновенно сжигает. В этом костре – шелуха самолюбий, битва за иерархию в литературе, проигранная битва. 

Не существует заочных вердиктов в диалоге подлинном: между автором (первым читателем) и собственным его голосом, отраженным в чужих голосах, в авторских масках. Уверена, что даже самый неискушенный в литературе человек улавливает свободу художественного пространства. Ради этой ловушки, думаю, соткан любой художественный текст. 

Всякое слово, хоть по М. М. Бахтину, будет услышано, отвечено и переосмыслено. Но для этого надо учиться не на заочном отделении, доступном для многих. Иначе – смешон критик, претендующий быть вторым, безобъектным и главным, голосом в тексте, который не им составлен. Критик, желающий быть чистым вне языка, не критик. И даже — не эксцентрик...

Что делать?

Надо поступить, сойдясь с текстом всерьез, на дневное отделение. А тут уж, извините, скрупулезный требуется анализ, а не так: примите, батенька, по щекам.  

Вторая причина – город Кемерово и театр: театр с большой буквы, как таковой. В городе Кемерово я была в прошлом году, и этот город – мною навсегда присвоен. 

Третья причина – преодоление текста. Сегодня я его преодолела, не пожалев. Что помогает в этом преодолении? 

Только навык. Знание ремесла.  Любого ремесла. Когда ты плачешь, достигая физической двуголосости. Подходишь к совместному с автором пределу несовершенства. Автор и читатель, не имея равных прав в системе языка,  не имеют и между собой той самой, фиксированной планки.

Я рада мемуарному роману Е. В. Гришковца: такой текст не всякий сложит, поверьте. Этот текст надо дочитать до конца. 

Для себя, прочитав мемуарный роман, я вывела рецепт. Не соглашаясь с оценками одноголосого слова автора, легко оставляя автору нечаянное для тебя, читателя, определение иных его спутников – с помощью слова «великий», я иду за вторым – подлинным творческим голосом, ведущим читателя к настоящему театральному роману. 

И я прихожу к композиции Цепного моста… к Максудову и к автору «Записок покойника».

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.