m_v_dmitrieva

Иванов приехал в Ялту

Иванов приехал в Ялту

В детстве Иванов в Ялте не был. В молодости хотелось, но было некогда. Пока Иванов учился на физмате, пока, легко женившись на сокурснице, он работал над диссертацией, и потом, защитив диссертацию и устроившись в научно-исследовательский институт, спрятанный в соснах одного из подмосковных городов, он не думал о Ялте. Какой там… 

Некогда было даже спать: все силы его организма обслуживали одну цель – стать заведующим лабораторией. А потом – войти в состав администрации института, стать правой рукой директора – заместителем директора по научной работе. Таков был, если кратко, план Иванова на собственную жизнь.  Иванов начал стремительно перемещаться — вверх по карьерной лестнице.

До пятидесяти лет Иванову было о чем подумать. И вот ему пятьдесят. Исполнилось позавчера. К сорока годам он стал заведующим лабораторией, вошел в редакционный совет одного престижного научного журнала. В сорок семь он стал заместителем директора по научной работе. На фронте семейном тоже все двигалось и менялось. Из этого движения вышел вполне сухой остаток. 

Лет восемь, а то и больше, болела мать, заслуженный учитель. Два года назад она умерла. Отец, полковник в отставке, начал пропадать. Сначала на неделю, потом на две, затем и на месяц.  

В квартире родителей появился запах одинокой старости: он прятался под старыми подушками, за занавесками, в кухне – у газовой плиты и за мутными створками темного буфета, и особенно в ванной комнате, где на стиральной машине и около нее стояли темные пакеты, набитые несвежим постельным бельем.  Пахло валидолом, дешевым портвейном и материными духами – французскими бесконечно.  

Иванов знал, что отец, отыскивая по городам и даже по деревням своих друзей-сослуживцев, уходил с этими непоседливыми ветеранами жизни в их общее прошлое. Они пили, спали, ели, снова пили, и снова плакали… у реки, в лесу или в привокзальном буфете… на дальней станции сойду…

В год смерти матери Иванов развелся. Он сам никогда не решился бы, но жена все сделала за него. Пока он был в командировке в Бельгии – на конгрессе, она, отправив младшую дочь к своей матери, в Иваново, собрала его чемодан. 

Чемодан был не Иванова, он был новый, но то, что было внутри чемодана – два костюма, свитер, джинсы и шорты пляжные, мятое нижнее белье, футляр для очков и три позолоченные ручки, записная книжка и документы, скопившиеся за жизнь, дипломы и удостоверения, принадлежали Иванову. 

Конечно, в чемодан не вошли книги (целая библиотека), фотографии в рамках и без, кубинские, португальские, шотландские и мексиканские сувениры, подаренные друзьями, и сухие слезы жены, которой Иванов дарил все что угодно, но давно не дарил самого себя. 

Интеллигентная, молчаливая и благородная жена Иванова, выпив водки, вызвала такси. Она доехала вместе с тяжелым чемоданом до того адреса, который был ей, конечно, давно известен. Поднявшись с чемоданом на третий этаж, жена Иванова тихо опустила чемодан на коврик у железной двери. Опустила и ушла. За этой дверью жила нынешняя жена Иванова – драматург и член союза писателей. 

Вернувшись из Бельгии, Иванов три раза говорил с прошлой женой, однако из этих разговоров ничего не вышло. Вернее, жена, сойдясь с ним в третьем и решающем разговоре, вдруг остервенела. Выяснилось, что Иванов в ее глазах уже много лет отражается в образе пошлом, трусливом, глупом, отражается вместе с обезьяньим жестоким жизнелюбием, питающимся не бананами, а человеческими душами. Например, близких ему людей – душами родителей, ее, жениной, душой. И, о ужас, душой их старшего сына и дочери, которой едва исполнилось четырнадцать.

Сколько таких, и даже более цветистых, ситуаций приходилось выносить не только жене Иванова, но и женам его сослуживцев, подругам его приятелей и женам его друзей. 

И все эти жены, как и его жена – до этой бельгийской отлучки, как-то проходили, отведя куда-то глаза, этапы увлечений своих мужей, осознанно существовали вне мимолетных или затянувшихся  сказочных брожений, не замечали их. Значит, любили высоко. Выходит, берегли, понимали и прощали… 

Иванов понял: его жена больше не любит его, не прощает, не ценит, не понимает, это она все разрушает, потому что она женщина, а он – Иванов. Разве умная женщина, любящая мужа, так себя поведет? Разве разрушит она своими руками то, что они когда-то вдвоем назначили вечной для двоих пристанью. Они даже венчались… 

Вот что бывает с настоящей любовью… не выдерживает… не опережает она все страсти, не поднимается до высокой планки сожития – духовной близости навсегда… Ну, извините тогда, тут так…

Разведясь с женой прежней, Иванов женился на мягкой и сердечной брюнетке, домовитой, настойчиво проявлявшей себя в драматургии. Самостоятельной. На той самой, которая ждала его за железной дверью.  

Ее пьесы шли в театрах страны, она писала новые, и они тоже как-то устраивались: их публиковали в журналах, они появлялись в репертуаре, проникая даже на Камчатку. А как смиренно она его ждала! Как приняла, как выслушала, и как потом, после развода Иванова с экс-женой, все организовала сама. 

Иванов пропадал по делам институтским, как всегда. Бывало, ночевал у друзей. Она все взяла на себя: строительство дачи, покупку картин молодых грузинских художников, братьев Бобохидзе, серия назвалась «Сердце помнить не велит». 

На даче у Иванова и его новой жены был камин, и в окна бились бабочки, а на диване лежал умный кот. На даче пахло чаем, травами незабвенными, чистотой и любимой женщиной, с которой больше не надо, тревожась и мыкаясь в минутах, разговаривать о совместном будущем. Все устроилось.

Все у Иванова к пятидесяти годам как-то утряслось. Друзья и знакомые, отметив пятидесятилетие Иванова, снова рассыпались по своим каютам. У каждого – свое лето.

Иванов, так получилось, остался на даче один. Нынешняя жена, забрав умного кота, уехала в город: у нее вся неделя расписана – встречи с теми и с этими, без этих встреч она не живет. 

Иванов, провожая жену, потягивался у дверного косяка, твердил самому себе: «Мы не шли – метались во мгле жеребенком напуганным».

Неделя отпуска – это как вечность. Никуда не надо спешить. Ты никому ничего не должен, как в детстве, в котором всегда восходит солнце…

Как хорошо, что отпуск Иванова начался на даче.  Судьба, сжалившись над ним, к пятидесяти годам вдруг наградила его недельным уединением.

Проснувшись, он выпил кофе, съел кусок торта, оставшийся от юбилейного торжества.  Спросил, дурачась, сам себя: «Господи, за что мне этот праздник?» Иванов не выспался. 

Во сне поджимали кошмары: кто-то исчезал внезапно, а кто-то, наоборот, возвращался из мертвых. Искушенный всеми нетопырями ночи, Иванов выключил мобильный телефон. Он лег на диван и, смеясь над кем-то, кто не имел над своей судьбой разумной власти, спросил: «Ну, и как вы любили? И кто там у вас по ком горевал?»

Никто Иванову не ответил. Память заворковала. Он вспомнил мать. Мать когда-то говорила: «Человек – для горя, и нет ему в счастье радости, но есть среди людей исключения, их можно увидеть, сынок, где угодно, даже после смерти – силой памяти». 

Ему вдруг стало страшно быть одному. Он почему-то вспомнил о чемодане. О том самом, в котором были его вещи, оставленные первой женой у дверей его, Иванова, новой жизни.

Ему казалось, что новой. Ну, если не новой, то избавленной от вранья, от неудобных страданий: не я выбираю, а вы, тетки, сами все решаете. Так и решайте… решайте…

Иванов полчаса лежал на диване, прислушиваясь к дачной жизни. Ночные нетопыри, похоже, не только в ночи себя проявляли, они еще и дневали с ним, с Ивановым, тишина летела и к груди прижимала тоску… Отец как-то сказал, подшучивая над Ивановым: «Поэт говорит, все умолкают». 

Так кто же вам сказал, что Иванов – не поэт?

Нет для человека жизни, если он не найдет свое счастье там, где он никогда не был. Собрав наскоро чемодан, Иванов, нечаянно приникнув к детству, рванул в Ялту. 

Оказавшись в Ялте, он снял квартиру, заплатив хозяйке за три дня. Гуляя по ночному городу, он купил водки, рыбные консервы, бутылку виски… он то задыхался, то бежал, глядя на часы, будто ему кто-то назначил свидание в этом странном, завороченном у моря, разбитом пейзаже. То снова останавливался, глядя с ужасом в свое несуществующее будущее…

Он сел на скамейку, достал из пакета бутылку водки и выпил, удивляясь, что он – живой. 

Он понял, что здесь он противоречит всему – запахам, небу, ушедшей молодости. Даже самым честным, но глупым словам не второй, а первой жены, которые он вдруг вспомнил: «Я люблю тебя навсегда». 

Ударило что-то, боль ворвалась в нежную мечту детства. Иванов вспомнил, как он сказал ей, в том решающем, третьем разговоре: «Ты посмотри на себя. Кому ты теперь нужна?» Вот ее взгляд, ее глаза, ее как бы невозможное отстранение. Навсегда. От него. Да, она, продержавшись почти три раунда, остервенела… времени бессилье… В бессильном времени увязнув, Иванов увидел себя призраком в разоренных родных краях. Как же вернуться? 

Иванов решил, что он навсегда останется в Ялте. Решение свое он исполнил.

О себе начиная, о сыне плачет отец. О детях плачет мать. О любимой, разорвав себе жабры и дойдя до последней потери, плачет всякий живущий: нет, не крылам, а сердцу нет пощады…  

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.