m_v_dmitrieva

Чужой

Чужой

Осенью в лесу тихо. За тишиной – столько расстояний. У всякого расстояния свой мотив.  У всякого мотива своя глубина. Глубина, спрятавшись в лесу, дает себя ощутить: она живет, откликаясь, в холодной ласке засыпающей природы. 

Чудеса мелькают в красочном разночтении. В осеннем лесу, задымившись, пригрелись невидимые двое. Эти двое, прошлое с настоящим, шелестят о светлой жизни усталых людей. Любопытное будущее тоже к ним притянулось. Выходит у них на троих, как на двоих, невероятная текучесь отражений. Славно они, эти трое, сосуществуют. Пляшут весело, спуску родственному не во всем адекватны. Жмутся во грехе тихом. О честности, любя всеобще,  нахально воздыхают.

Аргентинское танго, астры, воздушные пути – всё и сразу – не в мороке календаря, а в изящной новизне поздней ягоды, в стойкой бруснике, которая и от морозов не вызябает, и в руках Дарьи Николаевны Силантьевой превращается в морс, а то и в начинку для пирога. 

Дарья Николаевна говорит про себя: «Бог по-своему меня обозначил. Не постигаю умом, руками живу». 

Племянник Дарьи Николаевны, сирота Пашка тридцати двух лет, называет свою тетку теткой, а когда шибанет ему в голову настойка крепкая на брусничном жмыху, он вяло почешет кадык и скажет: 

– Женщина без мечты, это, увы… никак.

Скажет, и пойдет во двор. Во дворе кот безымянный, от голода идущий на сиротский призыв, насторожится. Муся-муся-муся…

Зверь малый, хоть и голоден, но Пашка ему – не муся безымянный. Живя от доброты животной, кот с детства выучил азбуку опасности: свой к своему не по нужде, а по родству тянется. Сирота Пашка – чужой зверю малому: не имеет он к кошачьей судьбе никакой врожденной симпатии. 

Суров в подпитии племянник Дарьи Николаевны. Может нечаянно всякую малую тварь обидеть.  Нет в сиротских вечерах радости. Скрашенные брусничными запахами, они не дают Пашке того, к чему он в воображении отчаянно стремится. 

Стремится Пашка, само собой, к жизни приятной, утепленной воспоминаниями о праздничных днях, мельтешащих в трудовых буднях...  

Работать он пробовал, но быстро измучился.  Говорил о начальнике, бригадире строительного участка, с презрением: «Какой-то хер с горы. Жену под себя не тянет, а мохра на роже – торчком стоит». 

Уйдя из рабочей жизни, помаялся он в сыром городе, растянувшись на расчетном куцем остатке. Помаялся, и задумался о себе самом. Сюда его жизнь не тянет, туда не ведет. Одним словом, нет для Пашки космического максимума. Закрыт для него этот уютный путь. Один минимум вокруг, очень холодный. 

И девки глупые липнут. Ладно бы так, на малой дистанции, это еще как-то. Да ведь девки – полоумные все, каждую вытрясай от себя не за кренделек, а со скандалом и с обещаниями от них противными: «Прилетит к тебе, шкура мезозойская, слеза моей мести».

Племянник Дарьи Николаевны быстро скумекал: среди глупых девок те, которые по вызову, самые подходящие. Водку пьют, закуской балуются без последствий. Фигуряют в чулках.  Засыпают, не раздеваясь.  Утром проснулся – и на тебе, ха-ха, шкура мезозойская, почасовое бабское тепло… наливай и выпивай, если чего осталось…

Квартиру свою городскую Пашка веселым девкам сдал, а сам в деревню уехал, в Нетопырино, что у леса темного, извлекаясь из прочного занавеса ночи, окошками волшебными светится. У тетки притулился… она по хозяйству, а он – сирота при ней.

Дарья Николаевна одиноко жила, но не бедно. Руки у нее – до того работящие, что даже соленый огурец, с трудом изловленный ночью из ее дубовой бочки, интригуя смородиновым духом, хрустит почти идеально. Хоть сейчас огурцы эти хрусткие во дворец неси: закусите, суки, чем Бог послал, да вот помните, что от первой до последней течет наш с вами разговор. Измеряемый феноменальным теткиным огурцом, длится этот кратковременный, но вечный бой. Кто с кем? Да все со всеми… 

Покой нам только снится. Пашке снились снегири. Виноградники итальянские, как на картинке, собака Птаха, любимица детдомовских подростков. Тетка снилась иногда. Молодая и неразговорчивая, она редко, но навещала племянника. В детском доме ее встречали почтительно, с какой-то будто надеждой. Она привозила с собой тяжелые сумки. Что было в них? Были соленые огурцы, самогон, домашняя колбаса и сушеные грибы… 

Однажды Кукла, Виктор Иванович Кукалава, смиренный воспитатель детского дома, не больно ущипнув Пашку за ухо, спросил:

– Тетка, значит, есть? Хорошая тетка, крепкая… береги тетку…

Пашка, оставив свою, подслушивал чужие жизни. Его несогласие с былинной мотифемой – герой убивает антагониста, hello, welcome home. 

Деревня Нетопырино нуждалась в воспоминаниях о нем, как о еще не до конца учтенном в былинных реестрах удивительном трагике. Он таился в своих ночных путешествиях клочковатых. Не зная собственного мотива существования, он упорно протестовал, исключая свою тетку, Дарью Николаевну Силантьеву, из таинства бытия. 

Тетка согнулась в старости, ноги ее едва ходили, но руки знали свое дело. Они сушили, солили, варили, чистили и разделывали. Они продолжали служить кому-то, но кому? 

Поселившись в Нетопырино, Пашка почти уверовал в теткины руки. Хорошо ему было при них. Забота – по существу идет: сыт сирота и в тепле ухоженном принят. 

Осень подобралась, шепчет: лихая, мол, будет зима. Дарья Николаевна умирать не собиралась. Дожидаясь возвращения племянника, он на три дня уехал в город, она заснула. Увидела короткий сон. Будто в лесу она, а вокруг – тишина. Вдруг кто-то запел, хрипло так, небрежно. «Брат, значит, здесь. Поет, радуется, а где же горе его? Жена от него ушла. С летучим зоотехником сбежала. Ребенок, Пашка-сирота, какой есть, спит еще. Не вырос совсем. Не знает еще, что он для всех – чужой мальчик, что отец-то его, пьяница грешный, на небесах примостился. И там, значит, ему наливают», – думала во сне Дарья Николаевна. 

Пение прекратилось. Брат невидимый заговорил: «Дашка, стерва, кошка поганая, какого лешего ты голубятню мою разорила? В пиджаке моем козу доишь? Ну, дура, греби назад от вечной жизни. Никодимову Сашке скажи, что он пуля в кабана жопе…» 

– Не умерла, – проснувшись, сказала Дарья Николаевна Силантьева.  – Не умерла.

Уверовала Дарья Николаевна в то, что брат ее на том свете. Вроде как у райских врат распределителем пристроился. Дурак и пьяница, как был, так и остался. Долго на райской должности не продержится.  Ноет всё, стращает карами, а сам прошляпил Сашку Никодимова. Тот еще три года назад в иной мир перешел: чин по чину, перед смертью не куражился, прощения у всех попросил. Жене законной о внебрачных детях рассказал, уж как повинился… законному сыну миксер немецкий завещал и редкую монету собственного изготовления – памятный рубль Союза страдателей за Отечество.

Дарья Николаевна встретила племянника как обычно, безмолвно. Пашка-сирота, приехав из города уже в подпитии, стремился ко сну. Выпил племянник брусничного морсу. Помолчал, разглядывая ковер, на фоне которого тетка казалась маленькой, даже малюсенькой старушкой.

– Да, ма тант, русские не сдаются, – сообщил тетке Пашка. 

– Тык, – согласилась Дарья Николаевна.

– Тык, – передразнил ее племянник. – Я детдомовский, чужой, там и здесь, а ты руками своими природу гребешь…

– Как ты? – спросила тетка.

И разговор прервался.

Спят в Нетопырино старики, дети, любого возраста жители. Спит Пашка-сирота, сжавшись во сне, всхрапывая тихо.

Снится ему, как однажды толстая повариха, по прозвищу Мачеха, говорила детдомовскому сторожу Секретареву:

– Стыдоба. Одинокая из деревни пылится баба.  На часок в детский дом заехала вся, племянника, мол, проведать.  Пока она едет, он в кровать ссыт. Своих детей нет, так возьми этого. Не твой, а братин сын, да. А ты возьми. Второй раз свою беду не проживешь, а сироту на старость себе вытянешь. 

Секретарев не соглашался:

– Может, скажем, и не так….

Мачеха волновалась:

– Мямлишь. Так, не так... как? Без нее этот братин сын всяких чертей нагуляет, к ней потом и придет. Чужим придет. Серый, рожа красная, грехов до колен… Опаньки, здорово, бабанька… хороши, говорят, твои огурцы…

Секретарев, смиряясь, припугнул повариху:

– У тебя, Мачеха, бабское жало тоже в пуху. Ты свою Нюрку где потеряла?

Повариха, оглянувшись нечаянно, зашлась в справедливом своем ответе. Этот ответ давно прижился занозой в ее бесконечном сердце:

– Я Нюрку своими руками учила. Она у меня, старик ты никчемный, хорошая была, стихи читала. Потом на мое житье посмотрела, прикинула себя на меня, заплакала и, не попрощавшись, в никудышную волю ушла. Погуляла. Вернулась. Внуков мне родила… и не от меня моя Нюрка замерзла…

– По пьянке, – уточнил, ухмыляясь, Секретарев.

Мачеха тихо повысила голос:

– Ты-то трезвый у нас, я смотрю. Как вечер – с беленькой его проводишь.  Как утро – с похмелюгой маешься. Ты, чтобы высшим своим образованием тебе, старик, навсегда подавиться, знай мою веселую карту: зятя моего отец, хрен ты несладкий, народный артист. Он внуков моих в Пицунду возил… а я в молодости в клубе – в хоре пела…

Секретарев вспомнил:

–    И всем казалось, что радость будет…

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.