m_v_dmitrieva

Лешка-чудотворец

Лешка-чудотворец 

В окне напротив мигали желтые звезды новогодней гирлянды. Костя думал, что он сломался: замолчал для своих, для чужих, для всех. Своих, так получилось, больше в Костиной жизни не было. Кто умер, а кто, спасаясь от придурковатой жизни, переродился. Превратился…

Превращение – сложный трюк. Себя издержать по полной – не всякому под силу. Но бывает, что перерождение, нечаянно, само собой, да случается. Бывает, что через метафору кафкианскую веселая судьба настигает, играючи, одинокого человека. Он превращается, перерождаясь.  

Переродился, например, Лешка Каретников. Костя знал, почему и когда это перерождение случилось. Перерождение Каретникова случилось в командировке. Поехал он на конференцию в Питер. Ехал ночным поездом, в плацкартном вагоне. Душно было. 

Две дамы, представительницы киноиндустрии, обсуждали своих знакомых по-домашнему, не имея в голосе энергии зла. Одна дама, видимо, уже старушка, просила, вглядываясь в мелькающие за окном вагона деревья: «Ну, дай Бог, дай же Бог ей здоровья, я так и сказала ему, так ему и сказала». Вторая, еще не старушка, мечтала: «Приедем, мать, шампанского выпьем».

Старушка зашелестела фольгой, запахло курицей.  Дамы приникли к куриным ножкам. Ели молча. Принесли чай. Старушка вспомнила: «На Сережку я обиделась, он Наташке грубил. Она у него машину попросила, ей в аэропорт нужно было, а он говорит: это раньше вы прима театральная были и могли служебным транспортом, как своим, пользоваться, а теперь я вам никакой машины не дам, всё, умер ваш муж, а вы кто? Представляешь? Так я ему сказала, видела его на днях в фойе: это ты никто, Сереженька, а она – жена великого артиста… а он мне: вы в такие дела не вмешивайтесь, вы лучше воздухом на даче дышите». 

Засыпая, дама, еще не старушка, сказала старушке: «Поплачь, мохровая затейница, а я на верхней полке, если что, шарфиком удавлюсь». «Люда, ты грубая стала, никому не веришь, а верить надо», – говорила, шурша опустевшей фольгой, старушка. «Шляпу свою береги», – откликалась ее циничная спутница. «Ты заметила, да? – обрадовалась старушка. – Ручная работа, в стиле Висконти. Широковаты, конечно, поля, но шляпа – это мечта голодного детства». 

Воплотилась мечта Каретникова. Он приехал в ноябрьский Питер ночью. Прошелся по Невскому проспекту, зашел в кафе. Кофе и штрудель. Подкрепившись, он забежал в Дом актера, поздоровался с охранником, передал некой Софье Карловне пакет от друзей из Москвы. Она повела его во двор, там можно курить. 

Закурив, Каретников расслабился и вспомнил про шафрановую и косую полосу солнца. Софья Карловна вдруг беззвучно засмеялась, глядя за спину Каретникова. Он обернулся. 

Молодой и скромно бородатый человек настраивал фотоаппарат. Водрузив его на штатив, он что-то поправлял, устанавливая нужную оптику. Наконец, все сверив и установив, он на цыпочках отбежал от фотоаппарата метра на три. Там, на расстоянии, скромно бородатый человек приосанился (расправил плечи максимально гордо) и, глядя в объектив, показал бездушной оптике жест, называемый кратко – фак. Прошло секунд пять. Вернувшись к фотоаппарату и проверив оптику, он снова отдалился от объектива,  повторив этот жест: ко мне не приближаться. И так раз пять… 

Строгая безмятежность осени сопутствовала этому творческому акту. Фотосессия закончилась. Скромно бородатый внимательно изучал отснятое. Каретников подумал: «Хорошо, видимо, получилось». Софья Карловна шепнула: «Маразм вышел из своих зыбких берегов». И тут в Доме актера кто-то закричал так интернационально, нечаянно и басовито, что все сюжеты о красавице и чудовище, как новогодний фейерверк, волшебной метафорой заявили о себе в небесах. 

Сюжеты о красавице и чудовище возникли и опали в осеннем питерском утре. Каретников вышел из Дома актера, бывшего особняка Юсуповых, желая как можно скорее добраться до гостиницы «Нога ямщика». Но сначала ему придется выступить с докладом, текст которого был сокращен Каретниковым до отведенных, всем без исключения докладчикам, пятнадцати свежих минут. 

Доклад он прочитал легко, артикулируя чисто и мелодично: выступление прошло вполне успешно. Завязалась полемика, прерванная модератором: «Коллеги, об остальном, прошу, в кулуарах, иначе мы не уложимся в отведенное нам время».  

В кулуарах он встретил знакомых: поздоровался с Тимофеевым, ведшим к гардеробу профессора Ичугину, автора монографии «Литература и секс. Прошлое, настоящее и будущее русского эроса». 

Профессор сказала: «Каретников, вот ты молодец, а у меня в гостиничном лифте слово “хер” на стенке выскребли. Как думаешь, это предисловие или комментарий?» Каретников, уличая самого себя в нечаянной игривости, ответил: «И то и это, Ульяна Ивановна, и спереди, как говорится, и сзади». 

Ичугина помрачнела: «Студенты мои в таких случаях говорят: не зашел, Ульяна Ивановна, этот месседж. Психология творчества, это процесс обобщения, доведенный до наивысшего предела, пропозиция есть форма…» Каретников, кланяясь дурашливо, ответил: «Конституента, элементарная конъюнкция, устраненная из комплекса, спешит. Логические пропозиции приобрели, наконец, свой таинственный статус». 

Ичугина, сердясь, протянула гардеробщице, мягкой в чертах угнетенных, костяной номерок. Кивая в сторону исчезнувшего Каретникова, профессор вздохнула: «Шельмец». 

«Ваша какая?» – спросила ее гардеробщица. «Какую дадите, но лучше норковую с шестнадцатого крючка снимите, вот эту, да, мне ее зять из Греции привез. Мутон не предлагайте. Я его в детстве носила». Гардеробщица обрадовалась: «У меня тоже мутоновая шубка была. Мама у соседки за копейки купила… теплая, помню, на все ветра». 

«Уходите, милая, от психологизма, стремитесь к интуиции…» – сказала гардеробщице Ичугина и, не искажая своего лица, заплакала. 

«Что с вами?» – спросила ее гардеробщица. «Зрение тает стремительно. Нога пятый день дьявольски болит», – созналась, опираясь на жесткий научный портфель, Ульяна Ивановна. Спутник ее, Тимофеев, глядя в никуда, молчал, соответствуя моменту. Ульяна Ивановна, отяжелев в норковой шубе, сказала Тимофееву: «Обожди, северный мальчик». Она медленно пошла к зеркалу. Тимофеев, воспользовавшись одиночеством, прижал ко рту ладонь и наконец выплюнул в нее неистребимую кофейную карамельку. 

Каретников стремительно таял. Он бежал, теряя самого себя, к гостинице «Нога ямщика». Выйдя из научного дома, он столкнулся с искусствоведом Валентиной Талыщиной, высокой женщиной, имевшей фигуру несоразмерную в пересечении верха и низа: широкие бедра, узкие плечи, маленькая плоская голова на гибкой шее. 

Талыщина вскрикнула: «Ну, здравствуй, Каретников, а ты сейчас где?» «Да перед тобой весь», – сказал спешащий в гостиницу Каретников. «А у меня мать, ты же ее знаешь, снова за свое: с кем пошла, куда идешь? Я завтра в пятой секции выступаю, ну как ты вообще?» – говорила Валентина, разговор ее был настойчиво беспредметен. 

«Куда она бежит? Ей бы о душе…» – жестоко подумал Каретников, но сказал: «Матери, это такие люди, они всё про нас понимают. Увидимся еще, Валентина, в Москве или где, ясной осенью какой-то…» И зачем-то добавил: «Выглядишь хорошо, не узнал тебя». 

Талыщина не поверила Каретникову: «Да ладно, Каретников, не ври. Ты Колю Ворсакова не видел? Приехал Ворсаков?» Каретников сделал вид, что удивлен: «К чему тебе этот Ворсаков? У него экстравагантная интуиция. Ичугина, и та, от имени его пятнами исходит, а тебе, бедной, не много ли от него досталось?» Талыщина, так показалось Каретникову, коварно прошептала: «Сам-то куда идешь?»

Оказавшись в гостинице «Нога ямщика», Каретников разволновался. Охваченный волнением, он не решился позвонить в Москву. Звонка его ждала жена. Друг студенческий Костя, обжаренный годами – верный, тоже ждал этого питерского звонка. 

Каретников не позвонил жене и Косте. Он вошел в номер, заперся в нем, и два дня из этого номера не выходил. Он пил. Сначала виски, потом водку, закусывая выпитое чипсами и соленой, как море, колбасой. Просыпаясь ночью, он вспоминал, что во сне плакал над семантической традицией: проклинал Канта и с ним соглашался, не верил Расселу – тот не смог увидеть сути вопроса. 

А вопрос был один: как проститься? Как простить? Как простить ее, эту геометрию жизни. Что мы знаем о ней?

Предположим, мы ее понимаем. Так значит ли это, что мы становимся с нею знакомыми? Нет, это не так. Не так. Знакомство не объясняет, оно запутывает. Учителя говорили, что объясняет. Нас так учили, и нас обманули. 

Последние слова Каретникова, произнесенные им в этой жизни, были слова телефонные, сказанные любимой жене. Чужие слова, цитата из «Августа» Пастернака: «Простимся, бездне унижений бросающая вызов женщина!» 

После не было его, Лешки Каретникова, в какой-либо эмпирической реальности. Не нашли его в «Ноге ямщика», и вообще в Петербурге. И до Москвы он не доехал. Куда делся? Пропал в никуда. Ох, и ругали его друзья и знакомые за это исчезновение… дня три… Вот ведь как, изысканности ложной Каретников не искал, но уподобился подростку. 

Жена его с тех пор не жила больше, она только перемещалась из одной точки в другую. В поисках Каретникова. 

Она нашла его случайно.  Спустя пять лет. В конце какого-то декабря. Увидев торговца новогодними елями, жена Каретникова спросила идущего рядом с ней Костю, друга ее Лешки-чудотворца: «Костя, это Каретников там, елками торгует? Или не он?» Костя всмотрелся в торговца и понял: похож. Каретников это, один в один. Чудотворец тайный.  

«Лешка, ты что же это?!» – крикнула жена Каретникова. Услышав крик, торговец спрятал лицо в темноту елового счастья. И нет больше этого лица. Жена Каретникова рванула за ним – в темноту. Костя, удерживая ее, просил: «Не беги. Он тебя не узнает. Это уже не наш человек. Каретников жив, но он давно переродился».  

Из искрящейся предновогодней тьмы вдруг раздался дикий голос одинокого человека: «Мутоновые шубы – для жен, детей и любовниц! Покупайте тепло! Тепло покупайте!»

Костя сказал себе и жене Каретникова: «Лешка живет, перерожденный наш чудотворец». Жена обняла Костю: «Я не верю тебе, Костя, и ты – никому не верь».

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.